Сестра моя - Иви Тару

таких же отроков, не открываясь кто таков. Потом на наше займище напали гридни Хвалислава, я узнал их. Ночью пришли, били всех без разбора. Я и пятеро других смогли отбиться, от погони уйти. Так и шли все время, по лесам, пока сюда не дошли. В Гнездилов не стал возвращаться, знал, что мать умерла. Думаю, Хвалислава вина.

‒ Я тоже так думала, ‒ сказала Береслава, ‒ теперь уверена, что отравили сестру. Слава богам, что ты жив.

‒ Не богам слава, а невесте моей, ‒ Яр повернулся к Раде, взял за руки. ‒ Вот моя суженая.

‒ Ну... ‒ княгиня посмотрела на Раду, растянула губы в улыбке. ‒ Смелая ты, красавица. Какого ж роду?

‒ Никакого, ‒ Рада голову подняла повыше. ‒ Отец мой охотник. Пришлый в Кологриве. Нет у меня знатных щуров, богатством особым тоже похвастать не могу. Прости, Яр, что невольно тебе навязалась. От меня тебе ни славы, ни почета. Ты меня намедни невестой назвал, так я тебе слово обратно возвращу. Не поминай лихом. ‒ Она повернулась и побежала вон со двора.

Яр дернулся за ней, да княгиня на плечах повисла.

‒ Потом догонишь, никуда она не денется, краса твоя. Вижу, что горда да вспыльчива. Отойдет, тогда и поговорите. А сейчас пойдем в терем, надо же тебя умыть, да приодеть, как ты того заслуживаешь.

‒ Да я ж не знаю, где ее искать-то! ‒ Яр все рвался бежать следом за Радой. ‒ Знаю только, что у некоего Боягорда на дворе живет.

‒ У купца Боягорда? ‒ Ратимир хлопнул его по плечу. ‒ Вот как! Не горюй. Знаю я где это. Вместе свататься пойдем, ‒ и он подмигнул вновь обретенному братичу.

Княгиня бросила на него недовольный взгляд, но смолчала.

Во двор вбежал мечник, поклонился, что-то быстро сказал Сеченю. Тот в досаде ткнул его кулаком в плечо, потом кивнул на князя и посадского, говори, мол.

‒ Прости, княже! Не уследили, сбежал тать. Вели мы его в поруб, а он стал задирать купцовых родичей. Те взъярились, бросились к нему с кулаками, ну, веревки, видать, и сорвали. Этот тать лесной как пошел руками махать, дал в зубы одному, второму, побежал к реке, мы за ним. Он в реку как кинется и все… Выглядывали, не всплывет ли где, но нет.

‒ К Ящеру ушел, ‒ скривился Сечень, желая как-то сгладить промах своих людей.

‒ Каждый волен сам себе смерть выбирать, ‒ задумчиво сказал князь, ‒ как и жизнь. ‒ Обнял обретенного племянника за плечи, повел в дом.

***

Ноги несли ее домой, а в голове не было ничего, кроме одной мысли ‒ больше она не увидит его никогда. Не пара она ему. Он-то, конечно, слово сдержит. Из гордости или еще как, но найдутся те, кто станет ему в уши петь, вон как Переслава Зорьке про то, что жена у него безродная ‒ рано или поздно яд в сердце проникнет. Не будет им счастья.

Так горько ей было, так тяжело, что и ноги отказывали, но она все бежала, словно хотела догнать ускользнувшее счастье. Сама не помнила на какие улицы сворачивала, как домой прибежала. Очнулась только уже в горнице, да не у себя, а у Боягорда. Сами ноги и привели, по привычке. На звук ее шагов вышел из соседней двери сам хозяин, застыл истуканом. Побелел, как Мореной поцелованный.

‒ Оляна, ‒ простонал он, руку к Раде протянул, а потом рухнул, как подкошенный.

‒ Дядька Бояг? Что с тобой? Эй! Умила! Зорька!

Прибежала Умила, стала хлопотать над хозяином. Рада хотела бы и помочь, но собственное горе так уж велико было, что сил ее хватило лишь до своей избы добраться.

Отца не было, он лодьи готовил, очередной обоз собирал. Рада достала лубяной короб, вместительный, с лямками ‒ на спине носить. Давно она его заготовила и потихоньку припасами заполняла. Сейчас же доложила в него свежий хлеб, мешочек соли. Вытащила из скрытки зимний кожух и тулуп, меховые поршни и суконки, еще какую-то одежу. Новое платье сняла, убрала. Вот и пригодилось. Хоть не стыдно было перед князем и княгиней стоять. Очелье сняла. Подумала. Два височных кольца в коробе спрятала, два в платочек завернула, вытащила из укладки еще один сверточек. Выбежала на двор, высмотрела дворового мальчишку, подозвала.

‒ Отдай вот это Зорьке, понял? Вот этот ей. А этот, скажи, пусть отдаст парню, что меня искать придет. Если придет. Все ли понял?

Мальчишка кивнул. Рада еще раз повторила, и его повторить заставила. Он забрал два свертка и пошел себе, пиная ногой какую-то деревяшку. Надо было спешить. Рада взвалила короб на спину, приладила на плечо сверток с луком, и осторожно вышла из малых воротец на улицу. Лямки давили на плечи, ноша оказалась тяжела, пока дошла до реки, взмокла.

Лодку она приглядела тоже давно. Небольшая, но устойчивая. Повесив на столбик связку шкурок, хозяину в оплату, Рада поставила короб в лодку, запрыгнула в нее, почти не замочив ног и подола, толкнулась веслом и отчалила. Течение несло ее в сторону Ладогарда, потому пришлось взяться за весла, и вскоре она уже сворачивала в русло Мистны. На дне лежала мачта. Рада сама мачту ни разу не ставила, но видела, как это делали другие. Несколько попыток и вот уже на ветру полощется парус. Знай, хватай ветер, лови его. Лодка заскользила быстрее, Рада сидела на корме, привыкая управлять парусом, изредка дуя на ладони, натруженные веслами. Ничего, боль ‒ это хорошо. Пока болит тело, душе не так погано.

***

Пар курился над котелком, рождая узоры, в которых угадывались лица, морды, сказочные цветы и птицы. Леденица вдыхала пар, дух ее витал над избушкой, чувствовал шаги неизбежного. Она поднялась, поправила на плечах свиту, зажгла лучину, отворила дверь, встала на пороге. В руке у нее была железная ступка и пест. Она негромко стукнула, раз, другой, третий. Потом ударила посильнее.

‒ Эй! ‒ крикнула она. ‒ Идешь ли?

Прислушалась, кивнула сама себе. Так и стояла, постукивая пестом по ступе. Пока кусты возле землянки не зашевелились.

‒ Ох, и долго ты, девка. Что тянула так?

‒ И тебе здравствуй, тетя Леденица, ‒ Рада скинула с плеч ношу и согнулась, давая телу отдых. ‒ Дел было много. Вот только сейчас смогла.

‒ Главное, чтоб поздно не было, ‒ незлобно проворчала ведунья. ‒ Не с пустыми руками, смотрю.

‒ Не