Сестра моя - Иви Тару

Боягорд открыл глаза, приподнял руку.

‒ Проходит, Венрад, садись, ‒ он похлопал по ложнице. ‒ Переслава, сходи Зорю проведай. Утешь. Рыдает небось. А то как же ‒ жениха упустила. ‒ Он слабо улыбнулся. Переслава не двинулась с места, и тогда она повысил голос: ‒ Сказал же, иди. Позову потом.

Она вышла за дверь, но не прикрыла полностью, а встала, рассматривая отскобленные чуть не до белизны половицы. Умила подошла, закрыла дверь до конца, обняла хозяйку за плечи и повела прочь.

‒ Пусти! ‒ возмутилась Переслава. ‒ Да как ты смеешь?

‒ Хозяин велел Зореньку проведать и утешить, ‒ твердо возразила .Умила. ‒ Вот и пойдем. Утешим. Пусть тебе выплачется, девкам это надо. А я вам травяного настоя принесу и пряников.

Переслава слушала ее, а ноги меж тем двигались в направлении лестницы на второй ярус, в светелку дочери. Да что эта холопка себе позволяет? Но как ни сердилась, но шла. Поняла, что все уже слажено, и все сделается, как Боягорду надо.

***

Венрад присел на краешек постели.

‒ Крепче садись, ‒ велел Боягорд. ‒ Разговор длинный предстоит.

‒ Да я и постоять, если что, смогу, ‒ Венрад нахмурился. Не знал и даже не догадывался что за разговор предстоит. Может, обиделся брат названный за что или вину за ним признает?

‒ Не вставай. Мне лицо твое видеть надобно. Глаза.

Боягорд подтянулся, принял полусидячее положение, оперся лопатками на спинку ложницы. Нашарил одеяло, потянул повыше. Увидел, что Венрад неотрывно смотрит на его правую руку. Увидел, значит. Что ж…

‒ Да, вот об этом и звал поговорить, ‒ он поднял вверх кисть, рукав, лишенный зарукавья*, сполз до локтя, обнажив запястье и алую печать на нем.

‒ Откуда? ‒ только и спросил Венрад. ‒ Не замечал ранее.

‒ Не хотел я, чтобы ты заметил, вот и не замечал. Шестнадцать лет с ней хожу, когда раскаляется, мне от боли жить невмоготу.

‒ Да кто ж тебя ей наградил? Почему раньше мне не сказал? Уж добыли бы средство избавить тебя от мук.

Боягорд махнул рукой.

‒ Пустое. Слушай мой сказ, брат мой. Слушай, не перебивай. Сил мало, а слов сказать много надо. Было то, как сказал уже, шестнадцать лет назад. Ехал с обозом от Гнездилова, уж до дома всего ничего оставалось. Но поднялась снежная буря, как это обычно в сечене бывает, да такая, что руку вытяни ‒ не увидишь. Заплутали мы. Лошади и люди из сил выбились. В такой буран укрытия негде искать, даже костер не развести. Увидели мы впереди деревья и туда кое-как доползли. Там уж натянули пологи меж стволов, укрылись кое как. Едва буря кончатся стала, отправился я дорогу разведать. Не один шел, а с Шуйцем, старшим обозником моим.

Белым все замело, куда взгляд ни кинь ‒ пустыня снежная, да еще и мороз ударил. Такой, что воздуха не вдохнуть. Ветер дует, поземку крутит… Потерялись мы с Шуйцем в этом белом мареве. Почувствовал, что еще немного и замерзну совсем. Смотрю, вроде как дуб стоит, такой, что трем человекам не объять. Не был бы таким застылым, сообразил бы, что такие дубы в чистом поле просто так не стоят. Подошел ближе, вижу ‒ дуб-то прямо посередке расколот, кора разошлась, внутри пустота, уж такой старый ствол, что сердцевина в труху обратилась. Зато укрытие хорошее, мне показалось. Залез я в него, в кожух лицо спрятал, решил переждать, пока буря утихнет. Заснул я, наверное, потому что вдруг увидел, что не в дупле уже сижу, а иду по снежной равнине, елочки вокруг пушистые, следы на снегу птичьи да звериные. А навстречу мне человек идет, в шубе волчьей до пят, длинным посохом землю попирает. Высокий, мне голову задрать пришлось, чтоб лицо его увидеть. Ох, лучше бы и не смотрел.

«Что ж, ‒ говорит он, ‒ вот и ты ко мне в гости пожаловал».

А глаза у самого так и пылают огнем нездешним ‒ синь на серебре. И волосы и борода все в инее искристом. Понял я, что сам Зимний бог, Хозяин Нави, предо мной.

‒ Тот, что Карачуном кличут? ‒ спросил Венрад и невольно руку на грудь положил, где носил оберег ‒ коготь медвежий.

Боягорд этот жест увидел и из-за ворота рубахи свой оберег вытащил.

‒ Помнишь, ты спросил, что за знак? А я ответил, что бог это мой, Велес. Ему в Кологриве капище стоит, там волхв Кудослав ему требы справляет, просьбы людей доносит. Хранит он леса, зверье, скотину домашнюю, торговле пособляет. Но есть у него и другая сторона ‒ стоит он на границе миров: Яви и Нави, хранит ее. И да, зимнее имя его Карачун.

Венрад, который с богами свои отношения имел, лишь шумно носом воздух втянул. Что у нурманов жил, что потом в Кологриве, так и не разобрался во множестве богов ни тех, ни других. Его покровитель-медведь ни разу не подвел, так зачем чего иного искать? Боягорд же воспользовался передышкой, чтобы пот с лица утереть и продолжил:

‒ Понял я, что, скорей всего, замерз уже и вот-вот по Навьим полям к чурам отправлюсь, и так мне стало жалко жизни своей короткой, было мне тогда всего ничего, двадцать пять зим на свете прожил. Жена-красавица меня дома ждала, дело мое купеческое хорошо шло. Люди, что со мной в торговые походы отправились, все ж они верили, что не подведу, и все домой вернемся. Стал я молить Карачуна-Велеса, что де, всегда же почитал его, требы справлял, никогда он мне в милости не отказывал. Пусть же и в этой не откажет, дозволит пожить еще.

Долго молчал Карачун, потом посохом своим легонько стукнул да молвил: «Людей за тобой, говоришь, много… жаль тебе их, обещал им возвращение да с прибытком… Обменяешь ли все их жизни на одну?» Я-то думал, он мою жизнь забрать хочет и уж согласен был, но он другое затеял, велел отдать того, чей голос первым услышу, как рука моя ворот отчего дома коснется. Недолго я выбирал, решил, что по-любому, будет то собака какая из дворовых. Они обычно издали меня чуяли и лаять начинали. Вот и дал свое согласие, и в знак его руку мне Карачун протянул, голую, без рукавицы. Крепко взял, да не за ладонь, а вот за запястье. Пронзило меня болью острой, такой, что сознание я потерял. А очнулся, меня Шуйц