Сестра моя - Иви Тару

тормошит. Нашел меня по следам на снегу, в дупле. Вернулись мы к обозу, к укрытию, тут и буря кончилась, звезды на небе высыпали ярко так и словно дорогу нам к дому осветили. Увидели мы, что недалеко от русла Волши стоим, а от него на взгорке уж и стены Кологривские видны.

Замолчал Боягорд, и Венрад тишину нарушить не спешил. Знал он, что на грани жизни и смерти люди на многое пойти готовы. Не мог он побратима за то судить. И то сказать ‒ множество жизней спасти, одной пожертвовав… такой выбор только сильному подстать ‒ взять на себя страшный зарок.

Далее он слушал, как Боягорд к дому шел, как прислушивался, страшился каждого шороха. Но как ни тяни, а не на улице же ночевать.

‒ И вот коснулся я в полной тишине ворот, а сам замер. Молил, чтобы какая собака взлаяла… но вместо этого ночную тишину крик разорвал. Плач младенца. Жена моя, Оляна, в ту ночь девочку родила. Долгожданную. Пять лет мы с ней не могли дитя зачать, только после того, как Оляна в Макошино святилище на паломничество съездила, вот тогда и затяжелела. Так уж мы с ней рады были, когда поняли, что богиня откликнулась на наши молитвы, а теперь выходит, что должен был я свое дитя отдать… Ох, не приведи никому такой ужас пережить, брат мой.

Потрясенный Венрад молчал. Живо вспомнился ему пожар в Лосинках. Как он весь замер от горя и ужаса, когда решил, что нет больше его доченьки, его Рады… Он взял Боягорда за руку, сжал.

‒ Нет тебе от меня осуждения. Боги в свои тавлеи играются, а мы для них фигурки на этой досочке. Значит, вот что с ребенком твоим случилось. Мне сказывали, что умер он вместе с женой твоей.

Боягорд взял стакан с водой, отпил, потом головой качнул.

‒ Нет. Неверно тебе все обсказали. Жена моя от родов не оправилась. Повитуха велела мне прощаться, мол, уходит лебедушка моя. Оляна это понимала, позвала меня, долго в глаза глядела, потом велела клятву дать, что сохраню дочь нашу во что бы то ни стало. Привиделось ей в бреду, что ждет наше дитя судьба страшная, точно не знала, в чем опасность, но ей и не надо было. Велела она мне клятву дать на крови, что выполню обещание или не будет мне покоя ни на том ни на этом свете. Что делать было? Пролил я кровь и сказал заветные слова. После этого жена улыбнулась и покинула меня. Улетел ее дух в Навь светлую. А я остался с дитем, обещанном Зимнему богу, и клятвой, двумя клятвами, каждую их которых не выполнить ‒ обречь себя на судьбу страшную в посмертии.

Потрясенный Венрад встал, прошелся по спальне в волнении.

‒ Да как же ты поступил? Как жил-то все время?

‒ Не знал, не понимал, но Кудослав, жрец Велеса, подсказал. Пришлось мне ему все рассказать. Знал, что не выйдет наш разговор за пределы капища. Он и предложил, что раз девочка у Макоши вымолена, должна богиня ее оберечь. А Карачуну можно и другое дитя отдать ‒ ему де, разница не важна.

От такого признания голос у Боягорда сорвался, захрипел он, закашлялся. Венрад налил из кувшина в его стакан воды.

‒ Кого ж ты отдать решил? И где дочь твоя сейчас? ‒ спросил он, уже догадываясь об ответе.

‒ Дочь моя пропала. Не довез ее Шуйц. Единственный, кому я доверить дитя свое мог. Отправил его через день после того, как Оляну схоронил, с дитем и бабой одной немой в Макошино святилище, что недалеко от Плицы стоит. Не знаю, что там случилось, но только через несколько дней вернулись обозники, вроде из Ладогарда, да на мой двор лошадь привели, дескать нашли ее недалеко от Кологрива, по клейму поняли, что из моей конюшни. Так я понял, что не добрался Шуйц до святилища, а по ране на шее и на ногах лошади ‒ что повстречалась она с волками. Не сдержал я слово жене данное.

Боягорд обхватил голову руками и застонал, смешивая боль души с болью тела.

‒ Но вторая клятва-то осталась… ‒ тихо напомнил Венрад. ‒ С ней как поступил?

‒ Да так, ‒ не отнимая рук от лица ответил Боягорд, ‒ взял в дом вдовицу с ребенком, моей дочери ровесницу, в одном месяце рождены были. Так вот и жил. Ты часто удивлялся, чего я так Миловзору баловал да тешил? Вот потому ‒ знал, что недолог ее век. Приходил ко мне в день смерти Оляны Карачун ‒ сказал, что видит горе мое, потому отсрочку дает на шестнадцать лет, но если не отдам, что обещано, будет мне смерть лютая. А чтоб не забывал, горит печать его на руке огнем, с каждым годом все сильнее и сильнее, от боли разума лишая. Эту зиму последний срок мне настал, брат.

‒ Страшную историю ты мне поведал, ‒ Венрад не осуждал, не жалел, но и надежды дать не мог. ‒ Одно тебе скажу, может, и не стоит, но не могу брата обманывать.

Боягорд вскинул на него глаза.

‒ Обманывать? Да честнее тебя человека не встречал доселе. О чем ты?

‒ Обман мой не нарочный. Если б знал твою историю, может, раньше бы признался. Рада не дочь мне. Люблю ее как родную, но кровного родства меж нами нет. Шестнадцать лет назад, живя в Лосинках, нашел я в лесу младенца в шкуры завернутого. Грела своим теплом его волчица и мне позволила его забрать. Рубаху женскую и украшения, что в пеленках нашел, я сберег. Как Рада выросла, отдал ей. Все она хотела знать, кто ее мать, да какого роду.

Боягорд резко сел, покачнулся. Но руку Венраду протянул.

‒ Скажи, верно ли то, что сказал сейчас? Не видится мне это, не слышится в бреду? Я от боли и страха уже ни в чем не уверен.

‒ Верно. Как верно то, что мы нашу кровь смешали и братьями назвались.

Боягорд встал на ноги, сделал несколько неуверенных шагов.

‒ Спасибо, брат. Легче мне стало от рассказа твоего. Как воды живой напился. Знал ведь. Знал. Смотрел на дочь твою и как чувствовал, что не чужая она мне.

‒ Но знай, Бояг, ‒ Венрад тоже встал. ‒ Ты мне брат, но Рада ‒ дочь. Я в обиду ее не дам, я-то никаких клятв никому не