Сестра моя - Иви Тару

била. Теперь они каждый день дичину ели, а еду, что из деревни приносили, Леденица в короб про запас складывала. Одних грибов сушеных уже корзинка набралась, и каждую лишнюю хлебную корочку старуха смешивала с солью и по мешочкам раскладывала. Говорила, что надо готовиться к зиме, будет она долгая и суровая, и вздыхала при этом, словно знала что-то еще более страшное, но пока молчала.

Помимо прочего, Леденица учила ее говорить с лесом. Рада и раньше немного умела, но сейчас приходилось ей слушать каждое деревце, каждую травинку чувствовать. По шороху ветра определять, откуда летит, что несет, какие новости рассказать может. Леденица постоянно придумывала для нее задания, каждый раз все затейливее и затейливее: то с водяницей поговорить, то медвежью берлогу найти и гостинцы лесному беру принести с поклоном и просьбой не разорять более борти* одной из окрестных деревень. Приходили к ней сельчане с подношением и просьбой отвадить лесного лакомку.

Медведя она не боялась, почему-то уверена была, что не тронет ее. Но то уже осень была, урожай с полей убрали, и бер подыскивал себе место для зимней спячки, но угощение от Леденицы принял: сушеные яблоки и малину, репку. Рада положила все это на землю и отошла с поклоном. Потом произнесла вслух просьбу. Но не ушла, осталась смотреть. Зверь оказался медведицей, и Рада поняла, что зимой родятся у нее в берлоге двое медвежат, как это обычно и бывает. Медведица уселась на землю, морду опустила, понюхала, потом на Раду посмотрела. Та решилась и спросила:

‒ Матушка-медведица, ищу я дорогу в Навь, надо мне сестрицу спасти. Подскажи, научи.

Медведица фыркнула, как показалось, с насмешкой, но потом когтями землю с травой загребла и швырнула в нее. Рада прикрылась руками, но потом увидела, что у ног ее лежит желудь, довольно крупный, с шапочкой. Но Рада подняла, к себе в сумку положила, поблагодарила и пошла обратно, поняла, что не стоит больше докучать.

Леденица лишь спросила:

‒ Приняла угощение? Ну, и хорошо. А то, что дала тебе, береги, авось пригодится.

Рада не решилась спросить откуда та про желудь знает, но на то она и ведунья. Дел на каждый день у человека, который в лесу живет, хватает. Чтобы прокормиться и жилье в порядке держать много сил надобно. Потому на лишние мысли времени не оставалось почти, да Рада и сама не хотела душу бередить, потому про дом, отца, а тем более Яра, думать много не позволяла. Все воспоминания гнала прочь, кроме одного: Зо́ря, сестрица названная, помощи ждет. Вот о чем думать надо, а все остальное уж как-нибудь потом образуется. Правда, ночами, перед сном, виделось ей лицо Яра и губы его, которые ее целуют. От этого часто она засыпала в слезах, а утром не сразу вспоминала, отчего плакала.

Несколько раз приходили Леденицу звать обряд совершить, кому-то она отказывала, кому-то нет. Раду с собой брала, но с условием, что там молчать будет и волосы под плат спрячет.

Так наступила осень, дожди все больше силу набирали, иной день и наружу не высунешься. Зато внутри сухо и тепло. Недаром Рада остаток лета крышу свежим дерном покрывала, а сверху еще и лапника наложила, стены тоже дранкой и тем же лапником обложила, изнутри же все щели мхом законопатила. Теперь даже при сильном ветре в доме сквозняки не гуляли. Дровяник за избушкой был полон хвороста и поленьев.

Вечерами они сидели у очага, Леденица или в Навь ходила или травы свои по мешочкам раскладывала. Рада же мастерила из заячьих шкурок для старухи зимние сапоги, наподобие отцовских, в которых он зимой обозы водил. У него, правда, из оленьей шкуры те были пошиты, но старому человеку, который далеко от избы не ходит, и заяц сойдет. Когда Леденица обновку примерила, прищурилась, ногой по земляному полу топнула и улыбнулась.

‒ Хороша обувка.

‒ Когда в Навь меня пустишь? ‒ спросила Рада, похвале не сильно радуясь.

‒ Скоро, ‒ Леденица зачерпнула из котелка настой, понюхала, протянула ей ложку. ‒ Спробуй-ка. Какой травы не хватает?

‒ Чабреца, ‒ ответила она, не задумываясь. ‒ А когда скоро?

‒ Узнаешь сама. Позовет тебя Навь.

Рада уставилась на ведунью, стало ей не по себе, но переспрашивать не стала.

***

В доме стояла духота. Умила краем запоны вытерла лоб, волосы под повойником мокры от пота. Она глянула на Зо́рю, что сидела на лавке, в накинутой на плечи шубе. Всю осень дочери хозяина неможилось, а зимой и вовсе силы ее оставили. Нет, работу домашнюю она какую-никакую делала, но из рук у нее все валилось, так что Переслава уж и не настаивала ни на чем. Поила ее сбитнем, даже медовухи хмельной давала, только не очень-то помогло. Водила к ней знахаря и даже лекаря иноземного приглашала.

Тот пришел, в черном камзоле и черной бархатной шапочке, осмотрел девицу, в глаза заглянул, язык попросил показать, за руку взял и застыл. Как Переслава потом Умиле объяснила, слушал, как кровь внутри тела бежит: скоро или медленно. Потом сказал, что у девицы, скорей всего, любовное томление и общее угнетенное состояние от зимнего жестокого времени. Оставил пузырек с жидкостью, остро пахнущей анисом, велел давать три раза в день по пять капель, и ушел.

Знахарь ничего такого не делал, лишь руки на темя Зо́ри положил, долго стоял, потом головой качнул. Сказал, что сухотка у болящей в груди сидит, и надо бы ее выпарить. Велел редькой настоянной на меду поить.

Ничего не помогло. Ни капли, ни редька, а от бани у Зо́ри падучая случилась, еле отпоили. Переслава ходила с красными глазами, ломала тонкие пальцы, у рта залегла горькая складка. В это же время она узнала, что отец Манфред вернулся и в тот же день к нему отправилась. Вернулась притихшая, но чуть спокойная. Нашлось и для нее утешение.

Боягорд же ничего этого словно не замечал. Всю осень он у себя в опочивальне провел. Спал-не спал, в потолок глядел. Венрад с обозом в Гнездилов отправился, как только санный путь установился. Снег в этом году рано выпал, чуть ли не в самом начале Листопада**, а в Грудене*** уже морозы ударили, Волша встала, но вскоре лед на ней трескаться начал, вздыбился, словно изнутри его кто ломал. Старики головами качали, Ящера поминали, но тихонько, чтоб не навлечь беду. Хотя беда, казалось, уже вот-вот у порога стояла.

Боягорд каждый день воспринимал, как подарок: жив и ладно. Каждый