Сестра моя - Иви Тару

Боягорд вдруг улыбнулся, широко, как когда-то, когда молоды оба были.

‒ Нет. Дочь свою никому не отдам.

‒ Даже княжичу? ‒ усмехнулся Венрад.

Боягорд посмотрел, словно не понял о чем он, потом тряхнул волосами.

‒ Да надо еще посмотреть, что за княжич там. Как я понял, ни земли у него, ни людей, ни злата-серебра. Такая как Рада ему не чину еще и будет. Скажи, ты хоть знаешь, куда она делась? Неужто, правда, решилась из дома уйти?

Венрад лишь руками развел. Ушла, не побоялась. В одном был уверен, Рада знала, что делает, и вернется лишь когда сама захочет.

___________________________

*Зарукавье — своеобразные накладные манжеты на рубахе

Глава 25. Прощания

Солнце зашло за полосу леса, лишь лучи его сквозь облака прорывались, окрашивая небо кармином. Зоря накинула на голову старый плат и облачилась в залатанный шушпанчик, как обычно одевалась, чтобы Раду проведать. На улицу выходить не спешила, сперва в щелку выглянула, убедилась что пуст переулок. Стояла, не зная, там ли Ратимир, ждет ли?

‒ Эй, краса моя, ‒ раздался громкий шепот, ‒ здесь я, выйди.

Она ужиком выскользнула наружу. Увидела лишь, как рука обхватила за плечи.

‒ Пусти! Увидят!

Ратимир наклонился, улыбнулся, увидев ее в старой одеже.

‒ Да и пусть видят, мы же ничего дурного не делаем. Но если боишься глаз чужих, пойдем к реке, там спокойно поговорим.

Зоря покосилась на ограду, не стала бы матушка ее искать, переполох будет, если не найдет ее на месте. Но поговорить с парнем надо. Она кивнула, и они быстро пошли по переулку.

Ратимир привел ее к старым мосткам, где когда-то лодки стояли, а сейчас лишь гнилые бревна из воды торчали.

‒ Как отец твой? Пришел в себя?

Зоря вздохнула.

‒ Пришел. Со мной говорил. Сказал, что рано мне замуж. Что года два ждать надо.

‒ Тоже самое, что и мне сказал, ‒ Ратимир потемнел лицом. ‒ Да что с ним такое? Ладно свадьбу играть не хочет, ну так пусть ты просватана хотя бы за меня будешь. Приду к нему завтра еще раз…

Зоря лишь голову опустила, потом со слезой в голосе ответила.

‒ Матушка его в том же самом пыталась убедить, но он ни в какую. Мол, два года срок большой, а вдруг у нас все разладится, а на мне сплетня останется, что де просватана была, да не вышло ничего, значит, не то что-то со мной.

‒ Ерунду он сказал! Такое чувство, что просто отказать мне хочет и лишь предлог придумывает.

Зоря вздохнула и кивнула. Мать ей тоже самое сказала, сама же она не знала, что и думать. Отец всегда добр к ней был, что с ним случилось? Какие мысли душу бередили?

Ратимир схватил ее за руку.

‒ Поехали со мной! Мне приданое твое не нужно, у меня своего добра довольно. Мы завтра ехать в Светлозерск должны уже, домой пора возвращаться. Поехали? Никто тебя у меня не отберет. Отец твой простит потом. Вижу, любит тебя, так что не будет долго гневаться.

Зоря не ответила сразу, хоть и знала ответ, но хотелось ей хоть немного помечтать, представить, как все будет, если согласится. Потом скинула плат с головы, подставила лицо речному ветру.

‒ Да что ты! Отец и мать твои вряд ли такому обрадуются.

Ратимир посмотрел на нее ласково.

‒ Ничего не бойся, душа моя. Они как тебя увидят, поймут меня…

Но Зоря лишь грустно улыбнулась.

‒ Не, Ратша, не могу. Сердце мое болеть за родных будет. Да и с Радой не успела проститься. Ты же не знаешь, мы с ней как сестры. ‒ Она показала ему указательный палец с тонкой ниточкой шрама.

Ратимир понял, взял тонкие пальчики к губам поднес.

‒ Как ты меня назвала… Ратша… Вроде так меня родичи зовут, но в твоих устах ласково так звучит. Что ж ручки у тебя такие холодные, душа моя? И бледна… Здорова ли?

Зоря смутилась, вспомнила, как Рада пугала, что с холодными руками замуж не берут, попыталась руки отнять, но Ратимир только сильнее сжал, прижал к груди.

‒ Здесь и сейчас клянусь всеми богами, что ты невеста моя, что хочу женой тебя своей сделать. Клятва моя крепкая, на веки нерушимая.

Не успела она и охнуть, как он ножиком, что из-за голенища сапога вытащил, ладонь сбоку резанул, потом руку вытянул и смотрел как капли падают на песок и прибрежную траву, как смывает их речная вода.

Зоря вытащила из кармана платочек с кружевом по краями и вышивкой, обернула им порез.

‒ Вот ты какой, Ратимир ‒ скорый, ‒ улыбнулась она.

В ответ он вытащил из кармана витое обручье из серебра. Надел ей на руку, застегнул.

‒ Вот знак того, что мои слова крепки.

Она невольно залюбовалась. Ратимир повернул украшение застежкой вверх.

‒ Видишь, птички? Такие же, как на варежке твоей. Пусть хранят они нашу любовь. К зиме ворочусь, как с делами управлюсь, попробую еще раз с отцом твоим поговорить, может, тогда он посговорчивее станет.

Они простились у калитки, Ратимир быстро обнял ее, к губам припал и быстро ушел, не оглядываясь, не желая душу бередить. Зоря во двор вошла, ноги не гнутся, сердце изболелось, в груди холодно так, будто на ле՛днике уснула. В доме тихо было, матушки не видно, и Зоря быстро к себе в светлицу прокралась, и там уже волю слезам дала.

***

Венраду не спалось. Рассказ побратима разбередил ему душу. Не знаешь, кого и жалеть в этом разе: то ли Боягорда, то ли дочь его приемную, то ли себя. Слово дал тайну хранить, но как сердце смирить, зная, что скоро невинную душу на смерть отправят?

Обычаи людские суровы: что значит одна жизнь, если многие в опасности. Понимал он Боягорда, как никто ‒ честь его купеческая по-иному не могла поступить. Обещал он вернуть людей, что с ним в долгий путь шли, домой в целости, и вернул. Но прав был старый Роган, что вечно кощуны про богов сказывал: у богов свои думы, людей под их рукой много ходит, что им жизнь одного или одной. Их замыслы нам не понять. Но в отличие от Рогана Венрад с суденицами спорить был готов. Не это ли заставило его спасти пленника и самому с ним в путь двинуться,