Сестра моя - Иви Тару

раз хотел он встать, но сил не было. Воли тоже. Хотел он рукам приказ дать, а они как не свои, и с ногами тоже самое. С трудом его два холопа до нужного чулана водили. И это простое действие отнимало те последние силы, что еще оставались. Сны ему снились страшные, просыпался весь в поту и глазами еще долго по сторонам вращал, искал тени, что во сне на него накидывались.

‒ Чего ты хочешь от меня? ‒ взмолился он в последний раз. ‒ Знаю я свой зарок, знаю. Все выполню, если сил найду.

В бреду ли, во сне ли, привиделся ему Хозяин Нави.

‒ Бессилье твое от того, что не готов ты зарок исполнить, ‒ прогремел его голос в темной пустоте. ‒ Как решишься, так встанешь. Помни, этой зимой последний срок тебе наступил.

Боягорд глаза открыл, почувствовал холод. Посмотрел на ставни, а на них аж изморозь! Он сжал зубы и рывком заставил себя сесть. Потом ноги на пол спустить, потом встать. Когда он вышел из спальни, шаркая по холодным половицам голыми ступнями, кто-то из челяди увидел, к нему кинулся, под руку поддержать. Он отпихнул, прошелся по горнице. Вбежала Переслава, ахнула.

‒ Лучше тебе, Боягорд?

‒ Почему хата не топлена? ‒ спросил вместо ответа.

Переслава увидела изморозь, на глазах покрывающую ставни изнутри и стены в проеме окна, и осенила себя Сварожьим знаком.

‒ Топится печка, топится. Морозы на дворе стоят небывалые. Давно такого Студеня**** не помню. От Кудослава к тебе приходили, но ты без памяти лежал, так и ушли ни с чем.

‒ Одежу мою неси, ‒ приказал он, усаживаясь на лавку. Видно срок точно пришел, он пошевелил пальцами, сжал и разжал кулаки. Кудослав видеть его хотел, значит, надо ехать.

Мороз обжигал щеки. От саней Боягорд отказался, верхом поехал. Холода почти не чувствовал, и вскоре оказался у святилища. Его как ждали, служки внутрь быстро запустили, к волхву в избу провели.

Старый волхв указал на лавку, сам же дверь плотно прикрыл, и обережный знак на ней пальцем вывел, чтоб ни звука наружу не вырвалось.

‒ Знаешь, зачем звал, ‒ объявил он просто, не спрашивая. ‒ Знаю, что сил у тебя мало, благодарю, что пришел. Сам видишь, что творится. Шестнадцать лет наблюдаю, как год за годом зима все ближе. Лето короче, морозы крепче. По Волше в этом году не проехать ‒ торосы стоят. Настало время решать, Боягорд.

‒ Знаю, ‒ хрипло ответил купец. ‒ Затем и пришел. Укрепи мою веру. Дай сил, скажи, что не вина то моя будет, а благо для всех.

‒ Благо для города, для людей, для мира. ‒ Кудослав бросил в очаг щепотку порошка. Он затрещал, взвился в воздух искрами. ‒ Слово данное богам держать надо. Он свое перед тобой сдержал. Боги не злы, не добры, Боягорд, они как ветер и вода ‒ могут нести и то, и другое. Велес, наш покровитель, скотину и зверя оберегает, но есть у него иная сторона. Сам знаешь, зима нужна, чтобы поля влагой напитались, а лето нужно, чтобы люди жить могли, пропитание добывать, и так спокон веков идет. Не нам сей круг остановить. И то сказать, раньше боги много суровее были, знаешь ведь, как девок Змею-Велесу каждый год отдавали. Тут же всего одну Зимний бог потребовал, считай, пожалел нас всех. Знаю, сердце твое болит от того, что свершить предстоит, но было мне намедни видение. Горе людское, мор и разорение земли Кологривской, вот что увидел я.

Боягорд лишь голову опустил, слова Кудослава раскаленными каплями на душу падали, хоть и правдивы были.

Волхв пошарил на полке над головой, достал плетеный из лыка небольшой туесок, с указательный палец размером. Открыл крышку, понюхал, закрыл, протянул Боягорду.

‒ Держи. Так деве не страшно предначертанное выполнить будет. Спеши, Боягорд. Эти дни, сам знаешь, поворотные. Ночь на убыль пойдет, и дни эти Карачуну принадлежат, особую силу он в них имеет. Гнев его на город падет, если не получит свое.

Маленький туесок Боягорд сунул в кожаный кошель на поясе, ничего не спросил больше. У него словно открылось новое зрение и слух: непроизнесенное стал понимать. Волхв лишь понимающе положил руку на плечо. Потом они еще немного помолчали, каждый свою думу имея.

Кудослав проводил гостя до ворот. Непокрытую его голову осыпало снежной крошкой. Он вернулся в избу, протянул к огню стылые пальцы. Тяжела зима будет, но есть надежда на добрый исход.

На обратном пути Боягорд заехал в Гостиный двор, проверить свои лавки. Убедился, что торговля идет, хоть и не так бойко, как когда-то. Мороз людей с улиц прогнал. Ему самому почему-то жарко стало, он даже шапку снял и кожух расстегнул. Так и домой вернулся. Умила встретила, руками всплеснула.

‒ Да что ж такое! Застудишься, Боягордушка! ‒ она принялась стаскивать с него заиндевелую одежду.

После того, как Боягорд ей свободу дал, ключница изменилась, стала бойчее, но в глазах ее такая преданность горела, что ему аж неловко становилось.

‒ Рассказывай, что в доме творилось, пока болел, ‒ приказал он. ‒ И поесть чего принеси, а то в животе аж болит.

Умила быстро принесла пирога и сбитня. Ел не торопясь, малыми кусочками, потихоньку насыщая тело и очищая разум. Решение было принято, благословение Кудослава получено, он старался сохранить в себе эту решимость, не дать жалости прорасти сомнением. Он слушал про странную болезнь Зореславы, про то, что даже заморский лекарь не помог, и настои целебные, и баня.

‒ Ничего, ‒ Боягорд постарался, чтобы голос не дрожал, ‒ хорошо все будет. Кудослав велел Зорю в Макошино святилище привести, там ей легче станет.

Умила головой качнула.

‒ А согласится ли хозяйка твоя? Переслава снова к черносвитникам ходить стала. Опять говорит, что их бог сильнее наших, и что она у него дочь отмолит.

‒ Пускай, ‒ отмахнулся Боягорд. ‒ Бог един, просто ликов у него много. Мы каждого из них отдельно почитаем, потому что каждому свой черед к нам, людям, приходить, а у них он всегда одинаков, так и в чем разница?

Он поднялся и пошел по дому, трогая вещи руками, как человек, который из дальних стран воротился и вспоминает, как тут раньше все было. Он уже знал, что Венрад с обозом еще не вернулся. Наверняка на одном из погостов пережидают, пока мороз на убыль не пойдет, иначе можно же