Во власти Скорпиона. Кто на новенького? - Гриша Громм

быстро, взахлёб. Новые витрины — красивее прежних, с резными украшениями. Стены покрасили в тёплые тона — бежевый, кремовый. Повар уже готовит партию сладостей к открытию.

— Кабанский в восторге! — она сияет. — Говорит, что это будет лучшая кондитерская в городе!

— Наверняка.

— И я… — она замолкает, смущается. — Я чувствую себя полезной. Впервые за долгое время.

Смотрю на неё. На эту женщину, которая ещё несколько месяцев назад была сломленной, потерянной. Которая бродила по ночам с пустыми глазами. Которая чуть не шагнула с обрыва.

Теперь — другая. Живая. Счастливая.

— Ты молодец, — говорю я. — Правда.

Она замечает мою задумчивость.

— Ты в порядке?

— Да. Просто… завтра важный день.

— Битва?

Киваю.

Она подходит ближе. Кладёт руку мне на плечо.

— Ты справишься, — говорит она тихо. — Ты всегда справляешься.

И обнимает меня. Коротко, по-матерински. Впервые за всё время — так просто.

Я удивлён. И… тронут.

— Спасибо, — говорю я.

Она отстраняется. Улыбается.

— Иди. Отдыхай. Завтра тебе понадобятся силы.

Иду к Толику.

По дороге думаю: если переживу завтра — надо прекращать весь этот балаган. Войны, интриги, враги… Просто нормально жить. Жениться на Оле. Растить детей. Управлять поместьем.

Ещё бы врагам это как-то донести.

Усмехаюсь собственным мыслям.

Нормальной жизни не будет. Не в этом мире. Не с моими врагами.

Но помечтать же можно…

Стучусь к комнату Толика. Он открывает сразу:

— Господин…

— Рассказывай, что там в городе стряслось. Оля плакала?

— Да, — он выходит в коридор и прикрывает за собой дверь. — Я не смог узнать, в чём дело, но, похоже её оскорбили или типа того.

— С чего ты это взял? — изгибаю бровь.

— Она бублила, что больше она не служанка.

Так жело в том, что кто-то указал ей на её место? Я, конечно, знал, что такое возможно, но думал, что новая фамилия защитит её от такого отношения.

Надо будет поговорить с ней после битвы. Пусть кто хочет и что хочет говорит — главное, самоуважение.

* * *

Поместье Спинороговой. Ночь.

Александра спит — крепко, без снов. Тяжёлый день, много работы. Управление землями забирает все силы.

И тут — шум.

Крики. Треск. Что-то грохочет во дворе.

Она вскакивает, выбегает на балкон босая, несмотря на то, что ночи уже стали холодными.

И видит огонь.

Амбар горит. Большой амбар у западной стены — тот, где хранится зерно. Её зерно. Её доход.

Языки пламени рвутся к небу, освещая двор багровым светом. Люди мечутся, кричат. Кто-то тащит вёдра с водой, кто-то пытается спасти что можно.

И в этом хаосе — фигуры. Чёрные силуэты, бегущие к воротам. Люди в масках.

— Стоять! — кричит Спинорогова. — Держите их!

Но поздно. Они уже исчезают в темноте.

Управляющий — седой мужик с обожжённым лицом — бежит к балкону.

— Баронесса! Они подожгли склады! Всё зерно… всё…

Спинорогова смотрит на огонь. На то, как рушатся стены амбара. На то, как её будущее опять превращается в пепел.

И видит на воротах — нарисованный грубо, углём — символ. Что-то вроде паука.

Нет. Не паук.

Она знает этот знак. Видела его раньше. Подобный уже рисовали на этих воротах, когда её муж серьёзно проигрался. Тогда пришли люди и чуть не забрали её…

Она стоит на балконе, смотрит, как горит её жизнь.

Сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но она даже не морщится. Сомнений нет — турнир заставил врагов затаиться, лучше подготовиться, но от своих целей они не отказались…

— Скорпионов должен узнать, — шепчет она. — Должен…

Но что он сможет сделать сейчас? У него свои проблемы, а её зерно горит прямо сейчас…

* * *

Выхожу во двор. Туман стелется по земле, солнце едва пробивается сквозь серую дымку.

Они уже здесь.

Вся команда — в боевом снаряжении. Машины готовы, прицепы с оружием и взрывчаткой загружены. Бойцы проверяют амуницию, негромко переговариваются.

Глинин стоит в стороне — глаза закрыты, губы шевелятся. Готовит заклинание? Молится? Не знаю.

Котов подходит ко мне.

— Все на месте.

— Хорошо.

Осматриваю людей. Мастифин — проверяет топор одной рукой. Пелагея — перебирает ножи, считает, прячет обратно. Цыпа — нетерпеливо топчется, ему не терпится начать, он тихонечко стучит своими кастетами друг о друга и поправляет нагрудник. Даниил — спокоен, сосредоточен, как всегда.

— Сегодня, — говорю я громко, — мы убьём тварь, которая терроризировала побережье.

Все смотрят на меня. Молча, внимательно.

— Монстр, который убивал рыбаков. Который топил лодки. Который сделал наше море опасным. Некоторые из нас, возможно, не вернутся.

Тишина. Никто не отводит взгляд.

— Но мы сделаем то, что должны.

Цыпа не выдерживает.

— Меньше слов — больше дела!

Смех — негромкий, нервный проходит сквозь ряды. Напряжение чуть спадает.

— Смотри, чтобы тварь не сожрала тебя первым, — гвоорю я. — Выдвигаемся.

Колонна трогается. Маленькая армия, идущая на войну с древним злом.

Оглядываюсь на поместье.

В окне — лицо. Бледное, с красными глазами.

Оля смотрит вслед. Не машет, ничего не говорит. Просто смотрит. Или она переживает, что меня убьют и ей снова придётся стать служанкой? Но почему тогда она плакала в городе и решила приехать посреди недели?

Поднимаю руку — прощальный жест.

Она кивает. Еле заметно.

Разворачиваюсь и сажусь в машину.

Впереди — море. Впереди — битва. Впереди — возможно, смерть.

Но сначала — победа.

Рассвет над морем — серый, туманный.

Стоим на пирсе, смотрим на воду. Где-то там, в глубине — тварь, которая сегодня должна умереть.

Глинин вышел на самый край. Коренастая фигура на фоне серого неба — будто камень, вросший в доски. Глаза закрыты, губы шевелятся беззвучно.

Бойцы Котова устанавливают взрывчатку по его указаниям — точно, аккуратно. Глинин показывал места заранее, так что все заняты своими делами. Теперь — финальные приготовления.

— Готово, — докладывает старший из сапёров.

Глинин открывает глаза. Серые, как гранит.

— Отойдите. Все.

Мы отступаем на безопасное расстояние — сто шагов от края пирса. Бойцы выстраиваются, проверяют оружие. Напряжение — почти осязаемое.

Глинин остаётся один на краю. Поднимает руки, разводит их в стороны.

И начинает.

Сначала — тихо. Едва заметная вибрация под ногами. Потом — сильнее. Земля гудит, дрожит. Доски пирса ходят ходуном.

Глинин что-то говорит — не слышу слов, но чувствую силу. Тяжёлую, как сама земля.

Вода перед пирсом начинает бурлить.

И тут — взрыв.

Магия и взрывчатка срабатывают одновременно. Столб воды и камней взлетает в небо — на десятки метров. Грохот — оглушительный, первобытный. Волна — огромная, пенная — катится к берегу.

Доски пирса трещат, но выдерживают. Мы стоим, вцепившись во что попало.

Секунда тишины.