В джунглях Юкатана - Алексей Птица

Решив участь боеприпасов, я стал обходить окрестности и вскоре нашёл приметное трухлявое дерево, где и устроил тайник. Расширив его дупло и очистив изнутри дерево до самых корней, мы загрузили в него бочонки с порохом, пули к старым винтовкам и, замаскировав всё ветками, отправились в обратный путь.

Трупы убитых в бою индейцев пришлось оставить в джунглях, убрав их подальше от тропы на растерзание диким зверям. Ночь уже застала нас довольно далеко от места битвы, вынудив остановиться на ночлег. До пресловутых трёх сенотов я так и не дошёл. Сказалась усталость от боя, большой груз винтовок и нежелание бездумно форсировать события.

Глава 17

Коротко о главном

Полковник Диего Моралес задумался над коротким письмом, адресованным падре Антонио. Текст касался одного интересного юноши-идальго, который пропал в джунглях почти три месяца назад, выполняя деликатное задание, порученное его отряду.

Полковник вздохнул. Жаль терять столь перспективного юношу, которого не грех было представить к первому офицерскому званию. Но прошёл месяц, потом второй, вот уже заканчивается третий, а от него нет никаких вестей. Никто из его отряда не вернулся и, скорее всего, уже не вернётся.

Десять его людей, оставшихся в Вальядолиде с митральезой, истратив последние деньги, начали буйствовать, требуя оплаты. Их прикомандировали к одному из батальонов, в составе которого они поучаствовали в небольшой стычке с индейцами, в результате чего потеряли двоих ранеными. После этого полковник решил их не трогать, подождать ещё пару месяцев, а затем уже окончательно решить их будущее, предварительно экспроприировав митральезу. Жаль идальго, но что поделаешь.

Полковник отложил перо, откинулся на спинку кресла и потёр усталые глаза. За окном штаба сгущались сумерки, и Вальядолид погружался в привычную вечернюю суету: где-то лаяли собаки, слышались пьяные выкрики солдат, звенели гитары. А он сидел в душном кабинете и думал о юноше, которого, вероятно, уже сожрали джунгли.

— Жаль, — повторил он вслух, словно проверяя слово на вкус. — Действительно жаль.

Он вспомнил их последнюю встречу: молодой, с цепким взглядом, не по годам серьёзный. Такие или погибают молодыми, или доживают до седин в больших чинах. Но джунгли не щадят ни молодых, ни старых. Там каждый куст может стать могилой, а каждая тень смертью. А он ведь предупреждал его…

Полковник развернул письмо, перечитал его ещё раз. Короткие строки, написанные сухим канцелярским языком, не передавали всей глубины потери. Просто констатация факта: отряд пропал, командир не вернулся, снаряжение утеряно. Но для падре Антонио эти строки значили больше, чем для любого другого. Ведь старый настоятель возлагал на этого юношу большие надежды.

— Надежды, — усмехнулся Моралес. — Все мы на что-то надеемся.

Он свернул письмо, запечатал сургучом и поставил печать. Завтра же рано утром гонец отправится в Мериду. А пока можно забыть об этом деле, как забывают о многих других, не принёсших результата.

Однако когда он вышел на крыльцо штаба и вдохнул вечерний воздух, напоённый ароматами цветущих деревьев и пыли, мысль о пропавшем идальго не отпускала. Где-то там, в глубине сельвы, может, ещё тлеют костры его отряда. А может, уже ничего и не тлеет, м-да…

— Чёртова война, — пробормотал полковник и зашагал в сторону гостиницы, где его ждал ужин и бутылка текилы.

Война есть война, и на ней всегда есть место потерям.

* * *

Альберто Вальдеромаро совсем закрутился в делах провинции и на время забыл о собственном племяннике. Вестей от него не поступало довольно долго и, думая, что парень воюет и ему не до писем, Вальдеромаро не тревожился, пока не пошёл четвёртый месяц отсутствия вестей от идальго. За это время вокруг асьенды Чоколь стали нарастать противоречивые события, причём не только вокруг неё, а тут и приглашение к падре Антонио подоспело.

Вот и сидел сейчас в своём кабинете сеньор Вальдеромаро, перебирая бумаги, но мысли его при этом витали очень далеко от лежащих перед ним документов. Дон Вальдеромаро не хотел признаваться себе, что с племянником что-то случилось, но тревога уже закралась в душу. Четыре месяца — слишком долго для глубокой разведки, даже той, которая выпала на долю его племянника.

Дон Альберто отложил отчёт о поставках сизаля, подошёл к окну и задумался. Мерида утопала в вечерней прохладе, где-то вдалеке слышался колокольный звон, призывая верующих к благодарственной молитве, но этот мирный пейзаж не успокаивал, а лишь подчёркивал напряжение, которое нарастало вокруг асьенды Чоколь.

Сначала пошли слухи, что пеоны начали роптать: мол, хозяин бросил их, землю отдал в аренду, а сам пропал. Потом вновь появились люди Эванса, пошла возня с документами, вновь оказался подан иск в суд о признании долгов и отчуждении земель асьенды Чоколь в пользу мистера Эванса. Дело пошло на следующий круг, и итог его пока не представлялся понятным.

Кроме того, адвокат мистера Эванса начал выведывать, кто сейчас управляет имением. А недавно и вовсе случилась стычка: неизвестные попытались угнать скот, но охрана, оставленная Эрнесто, легко отбила все притязания. И вот теперь поступило приглашение от падре Антонио, а старый настоятель не любил беспокоить по пустякам.

Дон Альберто вздохнул, взял со стола тяжёлую трость и направился к выходу. Экипаж уже ждал у крыльца. «В монастырь Сан-Франциско», — бросил он кучеру и всю дорогу думал о том, что скажет падре. Возможно, у того есть новости об Эрнесто, или он хочет обсудить странные события вокруг асьенды. В любом случае разговор предстоял нелёгкий.

Монастырские ворота открылись перед ним без лишних вопросов. Брат Хуан, молчаливый служка в грубой коричневой рясе, провёл дона Альберто по прохладной галерее, где в нишах мерцали глиняные лампады, а из сада доносился запах влажной земли и увядающих гардений. В келье настоятеля пахло воском, старым деревом и ладаном, тем особенным, густым ароматом, который въедается в камень на десятилетия.

Падре Антонио сидел в резном кресле у узкого стрельчатого окна. За его спиной сгущались меридские сумерки, и последние лучи солнца золотили верхушку колокольни. Он перебирал янтарные чётки, каждая бусина которых была выточена из окаменевшей смолы, привезённой из Веракруса ещё в давние годы. Увидев дона Альберто, настоятель кивнул и указал на стул с высокой спинкой, обтянутый потёртой кожей.

— Садись, Альберто, — сказал он глуховатым, но спокойным голосом. — Разговор будет долгим.

— Вы что-то узнали об Эрнесто? — спросил дон Альберто, опускаясь на