Столетний - Даша Бунтина

спастись. Их было меньше двадцати, бо́льшая часть осталась под завалом. Тар все еще слышала крики сквозь валуны и потянулась, чтобы помочь, но Тез перехватил руку, и вместе с мятоголовым они оттащили ее в сторону. На месте, где прежде сидела Тар, теперь была куча камней.

– Им надо помочь! – Тар умоляюще посмотрела на Теза, но встретила лишь ухмылку.

– Солнышко, они сделали все, что от них требовалось, все мои люди здесь.

Тар непонимающе уставилась на мужчин и на двух женщин, что тяжело дышали в стороне.

– Твои люди? – задав этот вопрос, Тар невольно скользнула взглядом по сгибу локтя каждого и увидела небольшое, но яркое желтое пятно. – Кто вы? Что это за знак?

– Мы – восстание, солнце, – произнес Тез, присаживаясь напротив и касаясь рукой волос Тар. – И мы свергнем этого лжеца.

– Так вы знаете? – Тар затаила дыхание.

– Что знаем? – спросил Тез устало.

– Что он нам всем лгал? – тихо произнесла Тар.

Тез расхохотался.

– То есть вы знаете о кораблях? – вскрикнула Тар.

– О кора… что? – Тез придвинулся вплотную, перестав смеяться. – Солнышко, расскажи-ка мне, что ты имеешь в виду?

Тар вгляделась в черные глаза Теза и начала свой рассказ. Когда девушка закончила, Тез не смог скрыть удивления, а мятоголовый замотал головой.

– Это же все меняет! – воскликнул он.

– Так вы не знали. – Тар не представляла, что сейчас натворила и тем ли людям доверила эту тайну.

Тез долго молчал, прежде чем серьезно спросить Тар:

– Солнце, ты чего вообще хочешь?

Тар не раздумывала долго.

– Я хочу, чтобы этот лжец умер, чтобы больше никогда такие, как я, не страдали!

Тез облизнул губы, кивая.

– Хорошо, прежде чем мы возьмем тебя к себе, скажи: готова отдать за это жизнь?

Руки Тар тряслись, она вспоминала, как убила Бадора, и ей хотелось смыть все, что было сейчас на ней и самой лечь в воду и уйти на дно. Но воспоминания о Байле, о том, что она была лишена обычной жизни, в которой бы никогда не приехала в Бэй, наводили на ответ.

– Да, я готова, – произнесла Тар, и внутри у нее все стало спокойным, как море.

Глава двадцать первая. Дэниел

Провинция Джун. Двадцать три года назад

Ее глаза запали, а дыхание вырывалось прерывисто. На каждый короткий вдох приходился протяжный выдох. Руки, ранее прекрасные, полные жизни, были сухими и сморщенными. Пальцы скребли по циновке, издавая мерный звук тр-р-р-р-тр-р-р-р.

Девушка, еще совсем юная, подняла веки и уставилась в потолок. Затем перевела взгляд на стену, и дыхание стало более частым. Она не помнила, как очутилась здесь, но прекрасно знала этот дом. В проеме двери стояла женщина, неотрывно следящая за больной большими карими глазами.

Девушка разлепила губы; сухие корочки царапнули друг о дружку, и она ощутила влагу во рту, понимая, что это кровь.

– Пошла прочь… – силилась выговорить она.

– Доченька, милая, тебе воды принести? – Заботливый вопрос не обманул больную, превозмогая боль, она оторвала голову от пола и впилась взглядом в женщину. Та неловко поежилась и попыталась выдавить улыбку, но, наткнувшись на ледяной взгляд холодных, проклятых глаз, склонила голову.

– Я, именуемая Оракулом Долины, видящая границы этого и другого мира, глаза Столетнего, правителя и Бога нашего, приказываю тебе если не сдохнуть, то покинуть этот… – Фраза была слишком длинной, а сил слишком мало, и девушка зашлась кашлем. И тут она поняла, что делает в доме, в котором родилась и выросла. Она поняла, почему ее мать смотрит на нее как всегда пустым и тупым взглядом. Оракул подняла руку и, насколько могла, потянулась к одеялу. Привычный упругий живот пропал. Жизнь внутри нее не теплилась, и никто не пинал ее, как это было в последний месяц. Боль между ног появилась с осознанием того, что случилось. Она приподнялась и скользнула рукой ниже, ощутив влагу.

– Не-е-е-ет, – закричала она. – Не-е-ет!

– Тише, Дороти, тише, дитя! Тебе нельзя двигаться! – Женщина подбежала и отняла руки от одеяла, но, увидев на руках дочери синяки и следы от пальцев, закричала.

В комнату вошел мужчина, высокий, прямой; когда он понял причину крика, то незамедлительно выбежал и вскоре вернулся вместе с крючковатым стариком.

– Это ничего, это бывает, – словно молитву, проговорил старик, но Оракул, или Дороти, как назвала ее мать, увидела и прочитала в его глазах страх.

Лекарь долго проверял ее там внизу; женщина, что была матерью, пеленала ее, как маленького ребенка. А Оракул все это время не сводила глаз с Дэниела. Он не оставил ее, не отвел глаз.

Когда кровь остановили и принесли воду и новое одеяло, женщина поклонилась и вышла, так и не подняв головы, лишь бы не видеть укора в глазах дочери. Врач, который не знал, кто эта девушка, пожал плечами и подошел к Дэниелу, что-то шепнув ему на ухо. В глазах Дэниела отразилось облегчение. Он подошел к постели Дороти и опустился на колени, склонив голову. Она увидела макушку перед своим лицом и, уняв гнев, потянулась рукой к его волосам. Пальцы коснулись головы, и Дэниел тут же схватил ее руку и поднес к губам. Впервые за все годы он сделал это без позволения.

– Дэниел, где мой ребенок? – Голос был надломленным, а горло шершаво саднило.

Дэниел поднял голову и освободил руку Оракула, взяв небольшой таз и смочив тряпку в воде, поднес к губам, чтобы она могла смочить губы. Они не виделись с того дня, когда Дэниел отправился подавлять восстание в провинции Тидов, когда у него еще не было шрама на шее и когда он не увидел воочию исполнения первого предсказания Дороти. Теперь он видел Столетнего в истинном обличье и понимал, что должен сделать.

– Где мой ребенок? – еще тверже спросила она. Но Дэниел продолжал протирать ее лицо и шею. Когда его рука коснулась груди, Оракул не отвела взгляда и позволила ему трогать себя там, где не дозволялась никому, кроме Столетнего. Хотя он позволения и не спрашивал, с момента, когда ее призвали во Дворец Совершенства, он брал ее, когда хотел.

– Дороти, – мягко и в то же время по привычке настойчиво начал Дэниел. Его лицо было прекрасно: открытый взгляд крупных глаз, пухлые губы, широкая челюсть, которая была отражением его мужественности. – Прежде чем я начну, ты должна понять, что этот разговор мы впервые спустя годы ведем как друзья. Возможно, больше никогда я не буду иметь права назвать тебя по имени или сказать тебе ты. От твоего слова будет зависеть, как долго моя голова будет оставаться