Год Урожая 7 - Константин Градов

* * *

Виктора Петровича провожали в конце октября — не на вокзале, вокзалов он не признавал: «проводы на перроне — жанр для молодых», — а на левинской квартире, тесным кругом, где из всех присутствующих я был самым молодым и единственным не московским. Я привёз гостинцы Валентины — мёд, сушёные яблоки, рябиновую настойку по рецепту тёти Поли — и Виктор Петрович принимал банки с серьёзностью человека, принимающего верительные грамоты: «Курское. Повезу контрабандой. Пусть там попробуют, чем пахнет страна, которую я им буду рассказывать».

За столом, кроме нас с Левиным, сидели двое стариков из прежнего, виктор-петровичевского мира — отставной дипломат с лицом театрального лорда и переводчица, когда-то работавшая, как мне шепнул Левин, «там, где о её работе до сих пор молчат». Разговор стариков был особенным жанром: половина — в недомолвках, понятных только им, половина — в поминальнике общих знакомых, и слушать его было всё равно что читать последнюю главу книги, не зная предыдущих. Меня они приняли без расспросов, по рекомендации хозяев, и только дипломат, прощаясь, задержал мою руку: «Так это вы — курский? Виктор о вас рассказывал. Он сказал: единственный мой подопечный, который не сделал карьеры, и единственный, за которого не стыдно. В наших устах, молодой человек, это орден».

Говорили в тот вечер мало и негромко. Старики не любят прощаний и потому замаскировали его под обычный четверг: Левин ворчал на новые журналы, Виктор Петрович раскладывал по ящикам сорок лет бумаг — что в архив, что с собой, что в печку, — и только в самом конце, в прихожей, уже в пальто, он отозвал меня на два слова.

— Я вам писал адрес, не потеряйте. И помните уговор: когда-нибудь — напишете мне всё. Я ведь так и не разгадал вас, голубчик, а это, между прочим, мой профессиональный провал: я разгадывал людей пятьдесят лет. — Он улыбнулся в усы, легко, без горечи. — Впрочем, может, и хорошо. Должна же в жизни старого аналитика остаться одна красивая загадка. Прощайте, Павел Васильевич. Берегите свою деревню. Я долго думал, что центр этой страны — в Москве. Оказалось — он там, где вы. В местах, которые не сдаются первыми.

Поезд его уходил через два дня, но мы простились здесь, в прихожей с книгами, и, спускаясь по лестнице, я нёс в себе странную лёгкую тяжесть — как после похорон хорошего человека, проживших правильную жизнь: горько, но правильно. Московская моя эпоха кончалась вместе с её стариками. Гончаров умер, Корытин дорабатывал до пенсии, Левин сдавал, Виктор Петрович уезжал. Из всех, кто когда-то разглядел и прикрыл меня в этом городе, оставались телефоны, которые с каждым годом будут отвечать всё реже.

* * *

Октябрь дома стоял золотой и долгий. Озимые легли в срок и взошли дружно — одиннадцатый мой сев; Лёхин ремонтный кооператив, оформленный одним из первых в районе, обрастал заказами с трёх сельсоветов; Вера приняла за осень вторые роды и стала в Тополеве «нашим доктором» окончательно; Катя писала из Воронежа через среду, и в каждом письме кафедральных слов прибавлялось, а детских убавлялось — рос человек. Мишкина Лиза ждала первенца к февралю: Валентина уже вязала, дом готовился стать дедовским.

С Колькой Марковым мы в конце октября принимали новый телятник — он тянул на ферме всю механизацию и сдавал работу по-армейски, с ведомостью дефектов, составленной на самого себя. Подписав акт, он не ушёл — помялся и спросил, кивнув на свежую газету у меня на столе, где опять писали про Женевские соглашения: «Павел Васильевич, вы человек читающий. Это правда — что выводить будут? Или опять разговоры?» Я ответил осторожно, как мог: соглашения подписаны, сроки названы, к весне должно кончиться. Колька покивал, глядя мимо меня, в окно. «Должно. У меня там, под Кундузом, двое наших остались служить — молодых, я их учил. Пишут. Я им, дуракам, что напишу? Пишу: держитесь, скоро. Третий год пишу „скоро“„. Он осёкся, забрал свой экземпляр акта и уже от двери добавил без перехода: 'Телятник примете без замечаний. А за 'скоро“ — извините. Наболело». Левое плечо его, собранное курскими хирургами в восемьдесят третьем, держало любую работу — а вот это, невидимое, не отпускало пятый год, и тут не помогла бы никакая хирургия. Только мост через Аму-Дарью, в феврале.

В ноябре пришло первое письмо — конверт с непривычными марками, со штемпелем, который тётя Дуся на почте изучала, по слухам, через лупу и при свидетелях. Виктор Петрович писал, что доехал, что у сына просторно, что море действительно тёплое, «о чём вам, черноземному человеку, знать необязательно — у вас своё море, только колосится». Рябиновую настойку, докладывал он, продегустировали на третий день всем кварталом бывших одесситов и признали «контрабандой высшей пробы». В конце, после подписи, стояло: «Загадку вашу везу с собой и никому не отдам. Пишите. В. П.» Я ответил в тот же вечер — длинно, со сводками и деревенскими новостями, как пишут не аналитику — родне.

Депутатский мой год закрывался тоже по-хозяйски: молокоприёмный пункт в Тополеве, тот самый, с первого наказа в коридоре облсовета, отработал второй сезон; дорога на Полынино легла в асфальт ещё к августу; санитарная авиация — вопрос, поднятый когда-то из-за вериной укладки, — вышел на сессию и прошёл без прений: после случая с механизатором аргументы были не нужны. Сухоруков, столкнувшись со мной на октябрьской сессии, подвёл итог в своём жанре: «Я двадцать лет смотрел, как депутаты обещают. Ты первый, у кого вместо обещаний — акты приёмки. Скучный ты человек, Васильич. На таких скучных, я так понимаю, всё и держится».

Седьмого ноября, в годовщину, я по обыкновению свёл в блокноте годовой баланс — привычка, унаследованная от Зинаиды Фёдоровны и ставшая моим личным обрядом. Год сходился весь, без остатка: закон — принят, артель — переоформлена, бюро — пройдено, Москва — отвечена, урожай — тридцать шесть и две, сеть — шесть хозяйств, школа — триста человек, дома — все живы, все вместе, и у мастерской стоит на шпалах трактор, у которого начинается вторая, памятниковая жизнь. Десять лет назад, в ноябре семьдесят восьмого, я очнулся в чужом теле посреди чужой эпохи с одним капиталом — знанием, чем всё это кончится. Сегодня знание было почти истрачено, эпоха перестала быть чужой, тело привыкло, а капитал… капитал оказался не в знании. Капитал стоял за окном: топился, светился, сторожил, рожал, учился, сеял.

Валентина в тот вечер устроилась напротив со своим чаем