Год Урожая 7 - Константин Градов

того. Показывали Термез: мост через Аму-Дарью, серую февральскую воду, колонны бронетехники, идущие с того берега на этот, и командующего, который вышел из последней машины и сказал в десятки микрофонов, что за его спиной не осталось ни одного советского солдата. Звук на «Рубине» плавал, Толик лез крутить ручку, на него шикали; когда командующий пошёл по мосту, в правлении кто-то начал считать вслух его шаги — и сам себя оборвал.

Зоя Маркова смотрела стоя, прямая, по-президиумному, сложив руки под грудью. Когда командующий договорил, она перекрестилась — коротко, почти незаметно, движением, от которого отвыкла за сорок лет конторской и партийной жизни, — и вышла, ни на кого не глядя. Никто за ней не пошёл. В деревне умели понимать, когда человеку надо побыть одному. Зоин Колька прошёл свою войну и вернулся; но сорок месяцев — с повестки до дембельского телеграфного «встречайте» — она прожила, как все матери солдат: вполдыхания. Такое не выдыхается за один день, даже за такой.

Кузьмич смотрел телевизор из дальнего угла, со своего места у окна, и за весь день не проронил ни слова — только когда какой-то молодой у экрана бодро объявил, что «всё, отвоевались, теперь заживём», старик поднялся, взял кепку и проговорил, ни на кого не глядя:

— Заживём. Мы и в сорок пятом так говорили. — Он надел кепку. — Ты вот что, парень. Ты сегодня к Самохиным не ходи и под окнами у них не пой. У них с этой войны никто не вышел.

Колька в правление не пришёл вовсе.

Он с утра уехал на ферму, на дальний двор, где стоял на профилактике кормораздатчик, разобрал его до рамы — хотя по дефектовке хватило бы заменить два подшипника — и собирал обратно весь день, медленно, тщательно, как собирают не машину, а себя. Вера приехала к нему туда после смены, на попутном молоковозе, с термосом и свёртком бутербродов; села рядом на перевёрнутый ящик — молча — медсестра хирургического отделения, она знала цену молчанию рядом с человеком, у которого внутри идёт своя операция. Так они и сидели вдвоём в гулком пустом дворе: он собирал, она смотрела. По дороге мимо двора проехал и притормозил было дымовский газик из района — и не остановился: шофёр, местный, глянул на согнутую над рамой спину и всё понял без объяснений. В деревне в тот день вообще многое понималось без объяснений. Только в сумерках, когда кормораздатчик встал на место и Колька вытер руки ветошью, он сказал — не ей, в пространство:

— Всё. Вышли.

И заплакал — впервые с восемьдесят третьего года, со взорванной бэтээром дороги под Кундузом; стоял посреди двора, взрослый широкоплечий мужик с собранным по винтику плечом, и плакал, не стесняясь и не вытираясь, а Вера встала рядом и держала его за рукав — не обнимала, просто держала за рукав, как держат, чтобы человек знал: его есть кому держать.

Вечером они пошли к Самохиным. Не сговариваясь и не предупреждая — просто Колька сказал «надо», и Вера кивнула. Клавдия Фёдоровна открыла дверь, посмотрела на них и всё поняла сразу: накинула платок, пропустила в дом, где над комодом, между фотографий, висел Витька — молодой, в парадке, навсегда двадцатилетний. Сели. Фёдор Степанович достал графинчик. Выпили не чокаясь — за Витьку, потом за тех, кто вернулся, потом молча. Клавдия спросила только одно: «Мост — какой он? Большой?» — «Большой, тёть Клав. Серый такой, железный. Идёшь — гудит». — «Гудит», — повторила она, словно это было важно, и, наверное, это правда было важно: знать, как звучало то последнее, по чему её Витька не прошёл.

* * *

Председатель в этот день был в правлении с утра до ночи, но к телевизору подходил редко — больше сидел у себя, и через открытую дверь было видно: работает. Подписывает, считает, говорит по телефону с Курском про семенной обмен. Деревня, поглядывая на эту открытую дверь, понимала его по-своему: не каждый может смотреть. У каждого с этой войной свой счёт — у кого сын, у кого сосед, а у председателя, поди, свой: депутат, в Москве бывает, всю подноготную, наверное, знает, какую им, простым, не показывают.

К обеду в правление заглянул и Андрей — с поля, где его звено вывозило на снег органику; постоял у телевизора минут десять, посмотрел на колонны и сказал председателю через головы, по-молодому прямо:

— Павел Васильевич, а у меня ведь одноклассников трое там было. Двое вернулись, один — в Полынине лежит. Я в восемьдесят втором сам просился, военком завернул: бронь, механизатор. Я тогда на эту бронь обижался, представляете? — Он покачал головой собственной молодости. — А теперь стою и думаю: может, и хлеб — тоже служба. Только награды не дают.

— Дают, — отозвался из угла Кузьмич, не отрываясь от окна. — Тридцать шесть центнеров твоя награда. Носи на здоровье.

Чего деревня знать не могла — это что человек за столом помнил эту картинку заранее. Что он ждал её десять лет, сверяясь с ней, как сверяются с маяком; что для всех в правлении мост через Аму-Дарью был концом войны, а для него — последней крупной зарубкой на старом календаре, дальше которого начиналась терра инкогнита, где его память уже почти ничего не стоила. И что страшно ему в этот день было не от прошлого, как Кольке, а от будущего — от того, что там, в темноте за восемьдесят девятым, он помнил ещё, и забыть это было нельзя, а рассказать некому.

К вечеру он вышел из кабинета, постоял за спинами у телевизора — показывали уже повтор, мост, колонны, командующего, — и сказал негромко, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Запомните этот день, мужики. Войны заканчиваются редко. Чаще — переезжают.

Фраза повисела в накуренном воздухе правления и растворилась в общем гуле: у деревни был законный повод радоваться, и деревня радовалась. Вышли. Все вышли. Больше туда никого не возьмут.

* * *

Через неделю после моста, в субботу, Колька с Верой пришли к председателю домой — официально, в выходной, по-праздничному одетые, и Вера несла свёрток, который оказался домашним пирогом. За чаем Колька, отвоевав у собственной немногословности целую речь, изложил дело: они с Верой ждут ребёнка, к осени; он хочет проситься на полынинский куст, который ему обещали, — пора расти; и ещё. Тут он замолчал надолго, и договорила Вера, спокойно, как делала уколы:

— Он хочет в память Виктора Самохина что-то сделать, Павел Васильевич. Не памятник — памятников налепили. Что-то