Год Урожая 7 - Константин Градов

новую, первую такую в республике, создаваемую «в порядке эксперимента». Председатель прочитал, хмыкнул и положил письмо в папку, на которой ещё с прошлого года было выведено рукой Зинаиды Фёдоровны: «Поручения. Входящие». Папка была толстая. Зинаида Фёдоровна, подшивая, заметила без выражения: «Шестое поручение за год. В прежние времена давали выговоры, теперь дают поручения. Прогресс, я считаю».

Было в той зиме и другое — то, о чём в правлении говорили вполголоса и что председатель называл коротко: «начинается». Из магазинов района пропадал то сахар, то мыло; в Курске у молочного на Семёновской очередь теперь занимали с шести; по хозяйствам области пошли первые невозвраты — заготконтора задерживала расчёты на месяц, потом на два. «Рассвет» держался своим: переработка, магазины, прямые договоры — паутина, плетёная десять лет, оказалась тем, чем и задумывалась: страховкой. На февральском правлении председатель сказал об этом прямо: «Год будет труднее прошлого, а следующий — труднее этого. Запасаемся не паникой — запчастями, семенами и терпением. Работаем по плану. План у нас, как известно, на плохую погоду». Правление записало в протокол «информацию принять к сведению», и в этом сухом обороте было всё рассветовское отношение к надвигающемуся: к сведению приняли, работать продолжаем.

Зима стояла до середины марта, а потом в одну неделю сошла, как сходит занавес, — и под ней оказались живые озимые, мокрая сильная земля и одиннадцатая для председателя, первая для Пашки-маленького рассветовская весна. У мастерской, на шпалах, оттаивал от инея старый ДТ-75 с латунной табличкой. Кузьмич, проходя мимо, обтёр табличку рукавом — привычка, появившаяся у него с прошлого апреля, — и сказал трактору, как говорил теперь всегда, вместо «здравствуй»:

— Стоишь? Стой. Скоро сеять.

Весна шла на деревню широким фронтом — с юга, по логам, с граем грачей над ракитами, — и каждый в Рассветове встречал её своим инструментом: Андрей — графиком сева, Лёха — дефектовкой, Зинаида Фёдоровна — сметой, Валентина Андреевна — списком первоклассников на сентябрь, Колька — токарным станком в самохинской мастерской, где по вечерам уже визжала под резцами первая ученическая сталь. А председатель встречал её, как встречал все одиннадцать своих вёсен: проходом по краю поля, ладонью в землю — тёплая ли. Земля была тёплая. Земле, единственной из всех участников этой истории, не было никакого дела ни до мостов, ни до съездов, ни до того, что собиралось со страной, которая её пахала. Земля умела одно, зато навсегда: отвечать урожаем тому, кто работает.

На том и стояли.

Глава 22

«Девяносто первый»

Девятнадцатого августа, в начале седьмого, меня поднял с постели не будильник — тишина. Радио, которое Валентина включала на кухне в шесть, играло не утреннюю программу, а музыку, и музыка была та самая: я узнал её с третьего такта, потому что ждал её — по моим прикидкам, неточным, плюс-минус сезон — уже год. «Лебединое озеро». В дверях кухни стояла Валентина с полотенцем в руках и слушала, ещё не понимая, а я уже надевал рубашку.

— Паш, чего это они с утра балет?..

— Это не балет, Валюш. Это объявление. Сейчас скажут.

И сказали — про состояние здоровья, про невозможность исполнения обязанностей, про комитет по чрезвычайному положению. Диктор читал ровно, как читают по приказу, и от этой ровности обращение звучало страшнее любого крика. Я слушал стоя, застёгивая пуговицы, и ловил в себе странное: ни удивления, ни страха — только сосредоточенную собранность человека, к которому пришла давно ожидаемая комиссия. Три года, с самого закона, мы готовились к плохой погоде, не зная её точной даты. Дата пришла.

В правлении к восьми собрался весь актив, не сговариваясь, — как собираются к пожару. Уборка шла вторую неделю, и первое, что я сказал, было про неё:

— Комбайны — в поле. Всё остальное — потом. Хлеб политикой не интересуется, он осыпается.

— А ежели?.. — начал кто-то от двери.

— А ежели что? — Я обвёл глазами контору. — Что у нас могут отнять? Урожай? Пусть приедут и попробуют убрать его сами, я посмотрю. Работаем. Мишка, радио своё включи и передавай сводки как обычно. Именно как обычно — это сейчас самое важное слово.

В обед девятнадцатого позвонил Дымов — голосом тихим и официальным: область ждала указаний, указания противоречили друг другу, и аппарат, по его выражению, «работал в режиме сломанного компаса: стрелка крутится, корпус цел». Он не спрашивал совета — он спрашивал, как сосед спрашивает соседа через забор, что сеять: «Вы у нас человек, который всегда готов. Скажите старому референту: чем это кончится?» Я ответил то единственное, что мог: «Аркадий Семёнович, я не пророк. Но я хозяйственник, а у хозяйственников есть примета: если в доме начали двигать мебель посреди уборки — дом скоро продадут. Берегите архивы. Новой власти, какая бы ни была, понадобятся люди, у которых бумаги в порядке». Он помолчал и сказал «спасибо» так, как говорят за большее, чем сказано.

Три дня деревня жила на два слуха: одним ухом — в поле, к комбайнам, другим — к приёмникам. Москва была далеко, как никогда; танки в телевизоре выглядели нелепо, как трактор посреди читального зала; к вечеру двадцать первого всё кончилось — не нашей волей и не нашим участием, само, как кончается затянувшийся обморок. Кузьмич, всю смуту просидевший у весовой с лицом давно зарёкшегося удивляться человека, подвёл деревенский итог:

— Три дня. — Он поднял палец. — Запомни, Палваслич: страну, которую можно взять за три дня, и удержать-то можно на три дня. Это уже не страна, это стог сена. Кто первый с вилами — того и стог.

Так старик, не выезжавший дальше Курска, сформулировал за полминуты то, на что аналитикам обеих столиц понадобятся годы. Стога не стало к декабрю.

* * *

Девяносто первый и до августа был годом, который запомнился бы и без путча. Зимой к нашим курским магазинам стояли очереди, каких не видали и в лучшие годы: рассветовское было, рассветовское не кончалось, и Бэла держала отпуск «в одни руки» твёрдой рукой старого товароведа — «иначе сметут за час, и достанется не семьям, а перекупке». Артур предлагал поднять цены: рынок, спрос, всё по науке. Правление, выслушав, отказало, и формулу отказа дала Зоя Маркова, отчеканив так, что Бэла попросила записать: «Мы свою цену не с потолка берём, а с себестоимости. Наживаться на голодной очереди — это не торговля. Это мародёрка». Подняли только то, что дорожало в закупке, — рубль в рубль, с выкладкой на доске у кассы, и очередь эту выкладку