Год Урожая 7 - Константин Градов

философии мы теперь жили всем хозяйством: своя сушилка, свои склады, свой комбикорм, своя торговля. Каждый рубль, вложенный за десять лет в «лишнюю» самостоятельность, в девяносто первом вернулся десятью.

Тридцать первого декабря, в полночь, мы стояли всей семьёй во дворе — была традиция, с пашкиного рождения: выйти под куранты на снег, всем вместе, сколько есть. Куранты в тот год били по стране, которой уже не было, и телевизионный диктор поздравлял с новым годом, не уточняя — какой страны. Пашка, трёхлетний, сидел у меня на руках в валенках и тулупчике и смотрел на небо, где Мишка обещал ему салют из ракетницы. Я держал внука и думал, что вот и кончилась моя дорожная карта: тринадцать лет я жил в стране, которую помнил наизусть, и вёл по ней своих, как лоцман по знакомому фарватеру. Фарватер кончился. Дальше — открытая вода.

Мишкина ракета ушла в небо и рассыпалась зелёным. Пашка засмеялся и захлопал варежками. И я, глядя на этот смех, вдруг понял со всей ясностью, что открытой воды я не боюсь. Лоцман кончился — остался хозяин. А хозяину карта не главное. Хозяину главное — чтобы лодка была своя, команда своя и весна впереди.

Мы постояли ещё, пока Мишка отстрелял весь свой арсенал, — семья на снегу, под чёрным деревенским небом, в котором гасли зелёные искры. Валентина взяла меня под руку. Катя что-то шептала Пашке, и Пашка серьёзно кивал. Из соседних дворов слышались голоса, смех, где-то завели гармонь — деревня встречала новый год, как встречала их всегда, при любых государях и любых газетах: всем домом, с песней, с верой в весну.

Весна была впереди. По всем календарям — любой страны.

Глава 23

«Посевная-92»

Земля не знала, как называется государство.

Я понял это окончательно апрельским утром девяносто второго года, стоя на краю седьмого поля — того самого, с которого когда-то начинал, — и держа в ладони горсть тёплого, рассыпчатого, готового чернозёма. За спиной у меня лежала страна, сменившая за зиму название, деньги, цены и гимн; в кармане лежала газета, где умные люди спорили, переживёт ли сельское хозяйство либерализацию; в Курске за неделю до того мне предлагали — уже не партия и не министерство, а какие-то стремительные люди из «инвестиционного товарищества» — продать «бизнес целиком, с брендом и сетью». А земля лежала перед мной та же самая, что в семьдесят девятом, и от неё пахло тем же — весной, прелью, началом, — и ей было всё равно, что написано на вывеске правления и в моём паспорте. Земля держала свой календарь. По её календарю наступала посевная — четырнадцатая моя, и никакая из предыдущих тринадцати не далась нам таким трудом, как эта.

Солярка стоила теперь как коньяк, запчасти — как солярка, кредит — как ограбление. Зимой втроём — я, Зинаида Фёдоровна, Бэла — мы трижды пересчитывали посевной бюджет, и трижды он не сходился, и трижды мы находили, чем закрыть дыру: продали загодя, ещё по осени, треть урожая-91 переработкой — масло и крупа дорожали быстрее зерна; Мишкина учётная фирма — теперь уже официально фирма, с печатью, — отдала в общий котёл свой первый настоящий заработок; Лёхин кооператив взял на себя весь ремонт по себестоимости. Деревня сдавала этот экзамен так же, как все предыдущие, — вскладчину. На мартовском собрании, утверждая бюджет, я сказал то, что думал: «Времена пошли такие, что каждый сев — словно первый. Никто не обещает, что взойдёт. Сеем?» И зал — сто сорок паевиков товарищества «Рассвет-Плюс», бывшего кооператива, бывшей артели, бывшего колхоза, — ответил вразнобой, но единогласно, и громче всех тётя Поля с первого ряда: «Сеем, Васильич, чего спрашивать-то. Зерно есть, руки есть. Остальное приложится».

Стремительным людям из «инвестиционного товарищества» я, кстати, ответил. Они сидели у меня в правлении, двое, в хороших костюмах, со словами «капитализация», «доля» и «давайте по-взрослому», и предлагали цену, в которой не хватало, по моей прикидке, одного нуля и всего смысла. Я выслушал, потом спросил: «Вы зерно когда-нибудь в ладони держали? Не образно — буквально». Они переглянулись. «Тогда так, по-взрослому. Это хозяйство не продаётся не потому, что мало даёте. Оно не продаётся потому, что оно не моё. Тут сто сорок хозяев, и у каждого пай, и каждый вам скажет то же самое, только короче. Хотите купить — поезжайте, поговорите с тётей Полей с первого ряда. Денег на неё у вас не хватит: она не цену знает — она цену помнит». Они уехали, и старший, садясь в машину, сказал младшему фразу, которую донёс до нас Толик, отиравшийся у ворот: «Поехали, тут секта». Бэла, услышав, развела руками: «Двадцать пять лет в торговле — впервые слышу, чтобы честный баланс называли сектой. Запишу. Пригодится для мемуаров».

Шестнадцатого апреля, в четверг, мы вышли в поле.

* * *

Выход в поле в девяносто втором был не таким, как прежние, и другим он был во всём. Не стало сводок в район — район сам не знал, кому теперь сводки; не стало соцобязательств, переходящих знамён и звонков «сверху», потому что самого «верха» в прежнем смысле не стало. Осталось то, что было под всем этим всегда: земля, семена, техника, люди и сроки. Странным образом сев без государства оказался похож на самую суть сева — как будто с дела сняли все чехлы и оно осталось стоять голое, простое и понятное: успей положить зерно в тепло и влагу, остальное доделают дождь и труд. Мишкино радио в первое утро сыграло не марш, как обычно, а — Мишка готовился, подлец, заранее — тот самый довоенный мотив, что пел Кузьмич на уборочном вечере, и деревня выходила к машинам, улыбаясь.

Кузьмич объявил о своём решении за неделю до выхода — буднично, в мастерской, вытирая руки ветошью:

— Посевную отведу — и всё, Палваслич. Шабаш. Андрюшке хозяйство, мне — лавочка у ворот. Шестьдесят четыре года, из них в борозде — сорок шесть. Имею право напоследок: ещё одну мою — и на пенсию.

Тамара, узнав, всплакнула и тут же согласилась; Андрей промолчал так выразительно, что отец счёл нужным добавить: «Не радуйся. Лавка моя — напротив твоего седьмого поля». «Ещё одна моя» — так это и вошло в деревенский язык той весны. Старик не командовал — командовал давно Андрей, и командовал так, что отцу оставалось только щуриться от удовольствия, — но Кузьмич в эту посевную был на поле от первой борозды до последней: