Год Урожая 7 - Константин Градов

жестам. Скажу вам то, чего не напишут ваши газеты, а мои напишут с неправильными выводами: империи не падают от заговоров — заговоры лишь оформляют падение. Ваша падала тридцать лет, я наблюдал процесс из первого ряда. Теперь главное: после империй остаются не флаги — после империй остаются хозяйства. Римской империи нет, римские дороги стоят. Будьте дорогой. p.s. Здоровье моё — вопрос арифметики, а не медицины, поэтому пишите чаще: каждое ваше письмо я зачитываю местным скептикам как доказательство, что Россия не кончилась. Не лишайте старика аргументов». Я ответил в тот же вечер — и писал теперь, не дожидаясь ответов: арифметика, о которой он обмолвился, была мне понятна, и хотелось успеть наговориться.

С Михаилом Сергеевичем я не простился никак. Двадцать пятого декабря, после отречения в телевизоре, я подумал про номер, который когда-то был у меня в записной книжке — три года, с московского совещания, по нему отвечал помощник, дважды соединял, один раз даже к делу, — и не позвонил. Не из страха и не из расчёта: просто понял, что говорить нечего. Человек, при котором стало можно всё, что мы построили, и при котором кончилось всё остальное, уходил в историю, и истории с ним разбираться было сподручнее, чем мне. В блокнот легла одна строка, и я долго смотрел на неё, прежде чем закрыть тетрадь: «Телефон, который больше не позвонит. И по которому — тоже».

* * *

Семья прошла этот год, как проходят брод — держась друг за друга. Катя оканчивала университет; её Серёга, отработав три года наладчиком, поступил на вечерний и приезжал теперь в Рассветово с чертежами — Мишка нашёл в нём собеседника по душе, и вечерами они вдвоём проектировали для фермы что-то такое, от чего Кузьмич держался за кепку. Распределения в прежнем виде уже не было, и Катя сказала о будущем сама, без подводки, на летних каникулах: «Мы решили, пап. После диплома — сюда. В школе словесник нужен, мама подтвердит, а Серёже Лёха давно место держит. Только ты не делай такое лицо, что ты ни при чём. Ты двенадцать лет строил место, куда хочется вернуться. Ну вот. Мы хотим». Я и не делал лицо. Я просто вышел тогда в сад и постоял там один, потому что бывают итоги, которые не выдерживаешь при свидетелях: дети возвращались. В деревню, из которой когда-то бежали все, — возвращались.

Мишкина «автоматизация» тем временем выросла в отдельную статью дохода: учётную систему, отлаженную им для нашей конторы, просили теперь поставить себе хозяйства со всей области, и Мишка с двумя помощниками ездил по командировкам, как когда-то отец по совещаниям. Платили кто деньгами, кто бартером — время пошло меновое, — и Зинаида Фёдоровна осваивала проводки, которым её не учили ни в одном техникуме: «Запись, конечно, дикая: 'получено за наладку учёта — две тёлки и культиватор". Но баланс сходится, а остальное переживём».

А серебряную свадьбу мы всё-таки отпраздновали — двадцать шестого октября, как было обещано четыре года назад за новогодним столом, и обещание «отпразднуем так, что деревня запомнит» Валентина исполнила буквально, только наоборот: запомнила деревня не размах — запомнила устройство. Никаких ста персон: накрыли в школьной столовой, и Валентина Андреевна позвала не «нужных людей», а свои выпуски — учеников за двадцать пять лет, кто в деревне и кто смог доехать, — и они ехали: агрономы, военные, одна заведующая аптекой из Курска, двое лёхиных мастеров, мишкины одногодки. Вышло не застолье — вышел смотр: четверть века деревенской школы сидела за столами, и каждый второй вставал и говорил про Валентину Андреевну такое, от чего она прятала глаза в салфетку.

Я подарил ей то единственное, что заготовил ещё в восемьдесят седьмом, в записной книжке, на странице с пометкой «не забыть, дожить»: кольцо — не серебряное, золотое, первое за двадцать пять лет, потому что на свадьбу в шестьдесят шестом у жениха хватило только на серебряные, — и слова, которые сказал при всех, потому что наедине она бы мне их сказать не дала:

— За эти двадцать пять лет я был, говорят, разным. Учителем не был — это по твоей части. Так вот, при свидетелях, при твоих выпусках: всему главному, что я тут построил, меня выучила ты. Терпеть — ты. Не бросать — ты. Спрашивать с себя — ты. Деревня думает, у неё один директор школы. У неё два, просто второй стесняется.

Валентина ответный тост держала по-учительски коротко, и в нём уместилась вся её порода:

— Двадцать пять лет назад я выходила за агронома Пашу Дорохова и думала, что знаю, за кого выхожу. Ошиблась я ровно наполовину. — Она переждала смех. — За агронома — знала. А вот что во второй половине жизни мне достанется совсем другой человек — этого не знала. И скажу вам, выпуски мои дорогие, то, чему вас не учила, потому что сама поздно поняла: человек не обязан всю жизнь быть одним и тем же. Человек обязан всю жизнь быть настоящим. Мой — был. Оба раза.

Деревня запомнила — по обещанному. Тётя Поля, явившаяся с лавочки при полном параде, при двух платках, оглядела столы, выпуски, молодёжь у стены и вынесла вердикт, который к утру знала вся округа: «Вот это по-людски. Не наели — назвали. Так и надо жить». Тосты в тот вечер шли до полуночи, Кузьмич с Тамарой станцевали под гармонь что-то довоенное, чему не было названия, Катя с Серёгой приехали из Воронежа без предупреждения — «сюрприз планировался два месяца, пап», — и среди этого шума, тепла и света я поймал себя на мысли, от которой едва не пропустил собственный тост: страна, в которой мы поженились, не дожила до нашей серебряной свадьбы двух месяцев. А свадьба — дожила. И дом дожил, и школа, и дело. Виктор Петрович в последнем письме спрашивал, что я понял за эти годы такого, чего не понимал в начале. Вот это и понял, Виктор Петрович. Страны смертны. Столы, за которыми поют, — нет.

Уборку-91, кстати, мы закончили при одной стране, а расчёты за неё получали уже при другой — и в этой фразе, которой Зинаида Фёдоровна открыла годовой отчёт, не было ни грана преувеличения. Урожай взяли тридцать четыре — год был жёстче, и я впервые порадовался недобору: меньше зерна на элеваторе, за который теперь неясно кто отвечает, больше — в своих закромах и в переработке. Кузьмичовская заповедь сева «на невезение» в девяносто первом из агрономии окончательно перешло в философию, и по этой