Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков

когда с Шикопи встречался, все больше о ценах, о проценте за обнал говорили, о том, что корпорации простых работяг выдаивают да мелкий бизнес душат. Да и все.

А тут, ты смотри, о ноже подумал, а мысли вон как закрутило. Ну да, у самого-то отвертка на кармане, даже складень опасается таскать. Если баззи со складнем копы примут – начнут душу мотать, а ему сейчас это никак нельзя. В банк стуканут, а там решат, что он «рисковый», и процент повысят. И все, труба ему.

Ладно, не до того. Вот наладит он тут жизнь, свой бизнес заведет, тогда и книжки, может, начнет снова читать.

Правда, для этого надо из баззи в гражданина, в цивви, перейти.

Снова не о том.

Ствола у него теперь нет, и как его искать, непонятно. Не подойдешь же к Мануэлю снова – братан, я тут из пушки, что ты мне продал, завалил какого-то чудилу, пришлось выкинуть, продай еще…

Словом, пару ночей он в боксе ночевал. На станке помудрил кое-что и из рессорной стали себе выточил подобие шакатса. Грубое, конечно, и размерами поменьше. Больше получилось похоже на рукоять, из которой выходили два почти одинаковых коротких клинка. Рукоять изолентой обмотал. Чтоб рука точно не скользила. Лезвия короткие, такими не резать – бить, колоть.

Зато ножны из обрезков обшивки сидений получились неплохие. Попробовал несколько раз – за рукоять дергаешь резко вниз, ремешки, которые пропустил через несколько отверстий, расходятся или рвутся, и нож в руке.

Потом, конечно, снова надо шнур вдевать или новый вставлять, но он нож мастерил не колбаску резать.

Повесил на прочный нейлоновый шнур под рубаху и с той поры снимал только когда домой приходил. Шнур через ремешки пропустил, которыми ножны крепил. Некрасиво, зато работает.

Правда, уже неделю с лишним он дома, считай, и не появлялся.

После того, как Машка запустила в него кружкой, а он ее чуть не убил.

И за дело, подумал он, набычив лоб.

Сзади засигналили – зеленый загорелся.

Он не спеша прибавил газ, постарался выкинуть воспоминания из головы.

Ни черта не получалось.

Первую неделю он сам себя убеждал, что это у Машки все от того, что она еще не пришла в себя после больницы.

Что с работой у нее труба – осталась всего одна кафеха, заработок меньше, вот она и психует.

Но от нее стало иначе пахнуть.

И от одежды, и от нее самой.

Пропали запахи моющих средств, мыла, хлорки или чем там она еще мыла-драила. Исчезли запахи подгорелого масла и жира и пятна, которые иногда появлялись, если она была в ночную в той забегаловке, где ее разносчицей ставили.

От одежды пахло табачным дымом, тяжелыми сладкими духами, какой-то… не то пудрой, не то чем-то еще приторным.

И – таким же тяжелым мужским потом, какой бывает у возбужденных мужиков на бабе.

Одышливых жирных потных тварей.

Хуц-Ги-Сати учуял этот запах, и у него сжались кулаки.

Вонь исходила от одежды, которую девушка кинула комом на полу прямо в их крохотной ванной.

И это тоже было – другое.

Помешанной на опрятности Машка не была, но всегда оставалась опрятной, там – дома, раньше всегда, как выходной, и пылесосила, и полы мыла, и чтобы раковина в разводах от зубной пасты? Никогда.

Одежду могла на кресло, что возле кровати стояло, скинуть, но всегда складывала. Потом, говорила, отнесу в стирку, что-то устала…

Они перед этим несколько дней не виделись. А тут он из рейса приехал и решил домой заскочить помыться и перекусить, а она, видать, недавно пришла и завалилась спать.

Он и подошел, наклонился – думал, если не спит, спрошу.

И увидел засосы.

На шее прямо.

Над ключицей.

И от нее несло этим жирным мужским потом, похотью и сладко-прогорклой косметикой.

Как в дешевых стрип-клубах, куда он возил коробки с бухлом.

Он помнил, что сорвал с нее одеяло.

Она спала голая.

Легла, даже не ополоснувшись.

Вскочила – с размазанной косметикой, которую не удосужилась смыть…

И глаза у нее были белые от бешенства.

Он тыкал пальцем в засосы и пытался что-то выговорить, горло перехватило от злобы, а больше от того, что он пытался себя сдержать и не грохнуть ее прямо здесь, на месте.

Потому что в красках видел, как отвешивает ей оплеуху, ее голова дергается, перепачканная косметикой рожа перекашивается.

Как она летит на пол, а он пинает ее тяжелым ботинком в живот. Потом в голову.

Так, чтоб точно попасть в челюсть.

Сломать хлебальник.

Она отпрыгнула, и у Хуц-Ги-Сати что-то оборвалось, руки похолодели и опустились – он только сейчас, при свете дня, увидел, какая она стала худая.

Тощая она стала.

Как похудела после температуры, так и не отъелась.

Он шагнул к ней, подумал, что и черт с ним, с засосом этим.

И услышал, что она орет.

– Это мое дело! Я сама решаю, ты понял?! Ты кто? Ты меня притащил сюда, ты мне тут песни пел! Да я тебе как прачка нужна была да чтоб трахать и готовить бесплатно! Что вылупился?! Сама сделаю!

Она подскочила к кухонному столику и запустила в него чашкой.

Он даже не закрылся, чашка с каким-то сухим деревянным стуком прилетела ему в лоб.

Дальше он только помнил звон оплеухи и тишину.

Девушку отбросило на стену, она сползла вниз и села, раскинув ноги. Открыв рот, она сидела, держась за опухающую покрасневшую щеку, и обиженными детскими глазами смотрела на Хуц-Ги-Сати.

А тот молча ушел.

Эпизод 17. Под откос

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Хуц-Ги-Сати плюнул на все. Ему надо было поговорить с кем-то, кто его поймет. Кто сможет сказать ему, почему происходит то, что происходит, что делать дальше, отчего у него ощущение, что все катится под откос.

Ему даже снилось недавно, что он снова на том перекрестке, вот уже желтый, красный, он давит на тормоз, но педаль проваливается в пол без всякого сопротивления. Фургон набирает ход, он сейчас влетит на перекрестке прямо в поток машин. Но город исчезает, индеец все так же давит на тормоз, фургон несется все быстрее прямо к обрыву, о который, ревя, бьется холодное зимнее море.

Хуц-Ги-Сати его не видит, но знает, что оно там.

– Что, сынок, никак не остановишься? – Отец сидит на пассажирском сиденье, смотрит прямо перед собой. Голова его медленно поворачивается, и Хуц-Ги-Сати кричит от ужаса.

Он проснулся среди ночи, один, прошлепал в ванную, долго