Искупление - Андрей Алексеевич Панченко

под кителем угадывалось то, что не мог скрыть ни один портной: плечи осунулись, а воротничок рубашки казался слишком свободным для шеи, иссушенной ангольским солнцем. Я успел рассмотреть себя в зеркале, перед тем как меня завели в этот кабинет.

За десять дней бега по выжженной саванне и ангольскому бушу, уходя от погони коммандос ЮАР и следопытов УНИТА, я оставил там пятнадцать килограммов веса. Но самым страшным были глаза — провалившиеся, воспаленные. Глаза человека, который слишком долго смотрел в лицо смерти.

За столом сидели трое: начальник ГРУ генерал-полковник Михайлов, министр обороны Язов и хмурый полковник из Управления кадров с тяжелой папкой в руках. Едва я вошел, как Михайлов поднялся, взял со стола открытый бархатный футляр. На темно-красном ложе, тускло отсвечивая в полумраке кабинета, лежали орден Ленина и маленькая пятиконечная звезда из чистого золота.

— Товарищ старший лейтенант, — голос генерала прозвучал негромко, но весомо. — Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 октября 1989 года за образцовое выполнение специального задания командования и проявленные при этом мужество и героизм, вам присвоено звание Героя Советского Союза.

Я не шелохнулся. Старший лейтенант? Герой? Эти слова не вызвали у меня ни каких эмоций. В голове на миг вспыхнул рев угнанной «Дакоты», бьющий по барабанным перепонкам, крики испуганных, но спасенных гражданских специалистов, и сухой, захлебывающийся стук пулемета, которым я отсекал бойцов УНИТА от взлетной полосы. Я помнил, как горел ствол, как вспышки слепили глаза в ночной темноте, и как я остался один на краю дикого буша, имея в магазине последние семь патронов.

Десять дней я петлял и уходил от погони. Десять дней на грани жизни и смерти. Вода кончилась на второй день, и мне приходилось пить даже из луж. Ночь и день слились для меня в нескончаемую череду коротких перебежек, засад, попыток запутать след и редких провалов в сон, когда я просто падал под какой-нибудь куст и отключался на двадцать минут, прижимая автомат к груди.

На четвёртые сутки закончилась еда, на шестые я выбросил почти всё, что не стреляет и не помогает добыть воду. На восьмые та самая царапина от осколка камня воспалилась так, что я перестал чувствовать руку. А утром десятого дня я вышел к передовым позициям ФАПЛА настолько неожиданно, что молодой ангольский солдат, увидев выползающее из высокой травы бородатое грязное чудовище в южноафриканской разгрузке, едва не застрелил меня.

Спас русский мат, наверное, единственный язык на свете, который невозможно перепутать ни с португальским, ни с африкаанс.

Дальше был госпиталь, капельницы, сон почти двое суток. Потом вопросы. Снова вопросы. И опять вопросы.

Меня таскали от особистов к разведчикам, от разведчиков к медикам, затем обратно. Я рассказывал про Джамбу, лагерь, геологов, аэродром, самолёт, УНИТА, южноафриканцев, маршруты, людей, которых видел, оружие, радиостанции, машины. Всё, что помнил. Особенно долго интересовались десятью сутками после побега. Где был. Кого встретил. Кого убил. Почему меня не поймали. Последний вопрос почему-то задавали чаще всего. Как будто я обязан был извиниться за доставленные неудобства.

Потом меня неожиданно отправили в Союз. Не домой. Конечно же, не домой. Сначала Луанда, потом военный борт, Чкаловский, отдельная машина и двое молчаливых сопровождающих, которые даже в туалет ходили вместе со мной. А в Москве… одиночная камера в Лефортово. И вот теперь я стоял здесь.

Министр обороны встал и подошел ко мне. На его суровом лице не было парадной улыбки — только глубокое, солдатское уважение. Язов не прикалывал Золотую Звезду к моему кителю, он дал мне её в руку, в ту самую, из которой сейчас капала кровь. Металл своими острыми краями врезался в ладонь, но я не замечал боли.

— Спасибо за службу, сынок. То, что ты сделал… — Министр на секунду замолчал, подбирая слова, несвойственные официальным докладам. — Это за гранью возможного. Сдаться им в плен, зная, что живым оттуда можно не вернуться, вытащить людей… Настоящий Герой.

— Служу Советскому Союзу, — хрипло, едва узнавая собственный голос, ответил я.

Начальник ГРУ вернулся за стол и взглянул на меня прямым, жестким взглядом человека, который за секунду возвращает из триумфа в суровую реальность.

— Теперь о главном, Сергей, — Михайлов постучал пальцем по тонкой папке с надписью: «Совершенно секретно». — Награда закрытая. Для всех ты остаешься офицером, совершившим тяжкое воинское преступление. Легенда о твоем «предательстве», благодаря которой ты вошел в доверие к УНИТА, не снимается. Западная пресса до сих пор смакует детали твоего «побега к повстанцам». Контрразведка продолжит поддерживать эту версию. Официально геологи совершили побег самостоятельно, захватив самолет, а заодно и тебя обратно привезли.

Кадровик молча протянул мне ручку и бланк расписки.

— Звезду и орден Ленина ты сейчас сдаешь в сейф особого отдела, — ровным тоном продолжил генерал. — На кителе носить не имеешь права. В личном деле — прочерк. Для сослуживцев, друзей и… для семьи ты остаешься под следствием. Сразу предупреждаю. Будет трибунал, будет большой срок, и будет помилование. Ты выйдешь на свободу только месяца через три, не раньше. Документы на реабилитацию будут лежать под сукном, пока ситуация в Анголе окончательно не урегулируется. Возможно — годы. Вопросы есть?

Я посмотрел на Золотую Звезду, которая даже ни разу не побывала на моей груди. Я вспомнил, как ради этой легенды от меня отвернулись друзья, как плакала бабушка, навестившая меня в Лефортово, как мне в лицо говорили страшное слово «предатель». Это была самая тяжелая часть его задания — остаться героем в тайне, будучи преданным анафеме вслух.

Я медленно поднял глаза на Михайлова.

— Три месяца?

— Ориентировочно.

— В Лефортово?

— Да.

— Мне обещали другое. Мне обещали, что после выполнения задания мне вернут моё честное имя, и уволят в запас, чтобы больше никогда про меня не вспомнить.

— Ваше задание ещё не закончилось Серёгин. Вы продолжаете его выполнять. Более того, вы так же зачислены в штат ГРУ, как штатный сотрудник. Вы до сих пор под прикрытием. У вас будет идти выслуга, вам будут присваиваться очередные звания, и в запас вы не уйдёте, пока ситуация с Анголой официально не разрешиться. Вы на службе, старший лейтенант.

Я кивнул. Почему-то именно это оказалось последней каплей. Не десять дней в буше, голод, жажда, погоня, во время которой я несколько раз совершенно серьёзно прощался с жизнью. Даже не воспалившаяся рука, которую в госпитале потом резали и чистили без особой уверенности, что удастся обойтись без серьёзных последствий.

Лефортово.