Искупление - Андрей Алексеевич Панченко

Снова камера, снова железная койка, закрытая дверь. Снова шаги в коридоре и окошко, которое открывается неожиданно в любое время суток. И самое главное — снова полная неизвестность.

Я посмотрел на Золотую Звезду в ладони. Маленький кусок золота. Герой Советского Союза. Надо же. Когда-то, ещё пацаном, я был уверен, что человеку, получившему такую звезду, уже больше ничего от жизни не надо. Его фотографию печатают в газетах, школьники приглашают на встречи, а на парадах он сидит где-нибудь на почётной трибуне. Мне её дали подержать пять минут. Потом заберут. А меня отвезут обратно в тюрьму.

Я неожиданно усмехнулся.

— Что-то смешное? — спросил кадровик.

— Да так.

Я поднял Звезду двумя пальцами.

— Интересная у нас система награждения получилась. Вручили и сразу отобрали.

Кадровик поджал губы. Михайлов ответил спокойно:

— У вас её никто не отбирает.

— А что делают?

— Передают на хранение.

— Мне от этого значительно легче.

Язов нахмурился.

— Старлей, хватит.

Я посмотрел на министра.

— Виноват, товарищ министр обороны.

Сказал правильно, по уставу. Только голос прозвучал совсем не по-уставному. Михайлов положил ладонь на папку.

— Сергей, поймите одну вещь. Операция не закончена в тот момент, когда вы перешли линию фронта. Сейчас вокруг вашего исчезновения создана определённая информационная картина. ЮАР и УНИТА считает вас перебежчиком, которого случайно захватили и вывезли в СССР. Ваш уникальный забег по бушу считают действием групп глубинной разведки кубинских коммандос. Ну не мог один человек такого сотворить, это попросту почти невозможно. Что-то за гранью фантастики. Западные спецслужбы пытаются разобраться, что произошло. Если завтра Советский Союз официально объявит вас Героем, вся легенда рассыплется.

— Мне уже без разницы, что там думает УНИТА.

— А государству не без разницы. Официально советские советники в военных действиях в Анголе не участвуют. Подписаны Нью-Йоркские соглашения об урегулировании конфликта на Юге Африки, и сейчас идёт их реализация. Рассекречивание информации может их сорвать и отбросить усилия наших дипломатов на долгие годы. На кону признание независимости Анголы и Намибии. Вы должны понимать всю сложность политической обстановки.

— Конечно.

Я снова кивнул. Спорить было бессмысленно. Более того, где-то глубоко внутри я понимал, что он прав. Что такое судьба одного человека, в таких масштабах? Там, в Анголе ежедневно льется кровь и погибают сотни людей, а тут я… Да и в их глазах я выгляжу даже, наверное, неблагодарной скотиной. Меня не посадят в тюрьму, меня повысили в звании и даже наградили. Секретный герой… Они полностью уверены в том, что сделали для меня всё, что в их силах, и от этого становилось только хуже. Потому что, если бы передо мной сидели просто сволочи, всё было бы гораздо легче. Можно ненавидеть их, послать куда подальше и считать себя правым. А здесь всё действительно имело смысл. Кроме одной маленькой детали. Жить внутри этого смысла предстояло мне.

— А бабушка?

Михайлов чуть нахмурился.

— Что именно?

— Ей что скажете?

— Пока ничего.

Я посмотрел на него.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Она ко мне в Лефортово приезжала.

— Я знаю. Это мы организовали вам встречу.

— Значит, знаете и то, в каком она состоянии.

— Знаю.

— И всё равно ничего?

Михайлов помолчал.

— Сергей, мы не можем сообщить правду одному человеку. Как только информация выходит за пределы установленного круга, контролировать её становится невозможно.

— Она никому не скажет.

— Все так говорят.

Вот тут меня будто ударили. Я медленно сжал Звезду в ладони.

— Все?

— Я не это имел в виду.

— Нет, почему? Правильно. Для вас она тоже «все».

Язов вмешался:

— Старший лейтенант.

Я повернул голову.

— Я.

— Следите за собой.

— Есть.

Несколько секунд я молчал. Потом спросил:

— Не пускайте её туда больше.

— Почему?

Я ответил не сразу. Перед глазами вдруг совершенно отчётливо появилась бабушка. Маленькая, сгорбленная женщина за толстым стеклом комнаты свиданий. Она старалась держаться и даже улыбаться, а руки лежали перед ней на столе и мелко дрожали. Она спрашивала только одно. Правда ли это? А я не мог ответить. Не имел права. Пришлось смотреть ей в глаза и врать. После этого я несколько ночей почти не спал.

— Не пускайте её больше.

— Сергей…

— Пожалуйста.

Наверное, именно последнее слово что-то изменило. Михайлов медленно кивнул.

— Хорошо. Организуем.

— Спасибо.

Я опустил голову. Кровь капала на ковёр. Кап. Кап. Кап. Язов первым заметил.

— Что с тобой, старлей⁈ Всё нормально⁈ Отдай. Тьфу, твою мать, да у тебя кровь! Разожми кулак!

Я не сразу понял, о чём он. Посмотрел вниз. Правая рука была сжата так сильно, что побелели костяшки. Между пальцами текла кровь. Золотая Звезда. Я совсем забыл, что держу её. Острые грани впились в ладонь.

— Разожми руку!

Я попытался. Не получилось. Пальцы словно заклинило. Полковник кадровик подошёл, взял меня за запястье и второй рукой начал разгибать пальцы.

— Да отпусти ты её!

Звезда выпала. Ударилась о ковёр почти беззвучно. На золоте осталась кровь. Кадровик обеспокоенно разглядывал мою ладонь.

— Врача вызвать?

— Не надо, — сказал я.

— У вас довольно глубокий порез.

— Заживёт.

Я смотрел на Звезду. Язов подошел и поднял её с ковра. Несколько секунд держал в ладони, потом положил на зелёное сукно перед Михайловым.

— Тебе отдохнуть надо, — сказал он.

Я чуть не рассмеялся. Отдохнуть. Хорошее слово.

— В Лефортово отдохну.

Министр поморщился.

— Не ёрничай.

— Виноват.

Михайлов отодвинул папку.

— Слушайте меня внимательно. Эти три месяца нужны не для того, чтобы вас наказать.

— А выглядеть будет именно так.

— Будет. И приговор будет и закрытое заседание военного трибунала.

Я покачал головой. Они действительно собирались сделать всё по-настоящему.

— И сколько мне дадут?

Кадровик ответил:

— Это решит суд.

Я посмотрел на него.

— Вы сейчас серьёзно?

Он отвёл взгляд. Михайлов вздохнул.

— Срок будет значительным. Иначе приговор не будет выглядеть убедительно.

— Расстрел?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Даже требовать не будут?

— Нет.

Я неожиданно почувствовал облегчение и тут же разозлился на себя за это. До чего дошёл. Радуюсь, что собственное государство не станет понарошку требовать меня расстрелять.

— После вступления приговора в силу последует помилование, — продолжил Михайлов. — Не сразу. Должно пройти время. Затем освобождение.

— И всё?

— В смысле?

— Вышел за ворота