Крот Курской дуги - Денис Громов

Я сполз в воронку и лёг рядом с ним.

Земля посередине и правда была другая — плотная, серая, с прослойкой глины, которой в осыпи быть не могло.

Я снял верхний слой руками. По щепотке.

На глубине в ладонь пальцы нащупали брезент.

Не корпус — брезент. Мешок, обшитый по краю, с прошитыми ручками, набитый чем-то тяжёлым и плотным.

И от мешка вбок уходил провод.

Они лежали в наших собственных воронках.

В свежих. В тех, которые оставила наша артиллерия, когда в одиннадцать утра «подавляла огневые» на этом скате.

Немцы не могли их туда положить — воронок ещё не было.

Значит, они положили заряды заранее. Глубоко. Под теми точками, куда — по всем правилам, по всей артиллерийской науке — обязательно ляжет наша подготовка, потому что это единственные складки, где может стоять пулемёт.

Артиллерия отработала гребень, вскрыла грунт, сбросила сверху землю — и вывела заряды на боевую глубину.

Наша артиллерия. Своими руками. Установила немецкое минное поле.

Мы вынимали их четыре часа.

Восемь мешков, по восемь воронок, и в каждом мешке было столько, что от танка осталась бы только башня.

Гурьев работал со мной вторым номером, и на третьем мешке у него стали дрожать руки — не от страха, а от того, что он четыре часа держал их на весу.

— Иваныч, отдохни.

— Не.

— Отдохни, я говорю. Десять минут.

— Ковалёв, — он сел на край воронки и сунул руки под мышки, чтоб унять. — Ты вот скажи. Мы сейчас восемь штук вынули. А ежели б не вынули?

— Прошли бы танки и встали.

— Все двенадцать?

— Первые три. Остальные бы попятились.

Гурьев поглядел на скат — на длинный ровный скат, по которому через час должны были пойти наши.

— А ежели б мы по-старому работали? — спросил он. — Как в мае?

— По-старому мы бы четыре тарелки сняли и доложили, что чисто.

— За сколько?

— За час. Может, за сорок минут.

— И были бы молодцы, — обронил Иваныч.

— И были бы молодцы.

Он вытащил руки из-под мышек и поглядел на них.

— Слышь, Ковалёв. Я в мае так и работал. Всю весну.

— Знаю.

— И докладывал, что чисто.

— Иваныч.

— Да я не про то, — отмахнулся он. — Я не каюсь, чего уж теперь. Я про другое.

Он поднялся, разминая пальцы.

— Я про то, что я, стало быть, всю весну ходил по чистому полю. И оно всю весну было чистое. А могло и не быть.

Он полез обратно в воронку.

— Вот от этого, — обронил он уже оттуда. — Вот от этого у меня и трясётся, а не от работы.

— Ерофей Ильич, он на нас работает.

— Это как понимать?

— Он ставит не под нас. Он ставит под наш порядок.

Панкратов сидел рядом, седой, в мокрой гимнастёрке, с щупом на коленях.

— Петя. Ты соображаешь, что говоришь?

— Соображаю.

— Ты говоришь, что он знает, куда наша артиллерия положит снаряды.

— Он знает, куда её положит любая артиллерия, — отозвался я. — Он инженер. Он поглядел на этот скат и понял, где нормальный артиллерист будет искать пулемёт. И мы туда положили.

Я поднялся на колени.

— И про нас он тоже уже знает.

— Про нас?

— Не про меня лично. Про то, что мы стали работать по-новому, — я показал на жёлтые пятнышки сурепки, уходящие вверх по скату. — Ерофей Ильич, вот это поставлено под старый порядок. Под тех, кто ходит быстро и ищет глазом.

— А то, что в воронках?

— А то, что в воронках, — это уже под нас.

Панкратов долго глядел на скат.

— Он нас читает, — произнес я.

Старшина повернулся ко мне.

— Петя.

— Ну?

— Ты вот чего скажи. Ежели он нас читает — стало быть, он и ошибиться может?

Я не сразу понял.

— В каком смысле?

— А в прямом, — Панкратов сел поудобнее. — Он же не про нас думает. Он про то думает, как мы работать станем. А ежели мы станем работать не так, как он думает?

Я поглядел на него.

И вдруг понял, что за всё лето мне никто не сказал ничего важнее.

— Тогда он промахнётся, — выговорил я.

— Вот, — заключил старшина. — А ты сидишь и боишься. Ты не бойся, ты делай наоборот.

* * *

Проход мы сдали в шестнадцать сорок — с опозданием на сорок минут.

Бабичев за эти сорок минут поседел, я думаю, окончательно, но не сказал ни слова.

Танки прошли в семнадцать.

Их было двенадцать, они шли по нашему проходу колонной, и от них дрожала земля, и последний, проходя мимо, притормозил, и из башни высунулся танкист в шлемофоне.

— Сапёры!

— Сапёры, — отозвался Гурьев.

— Точно чисто, сапёры?

— Точно, мы двумя щупами прошли и по два раза.

— А ежели не точно?

— А ежели не точно — вон он, — Иваныч ткнул пальцем в меня. — Он тебе первым под гусеницу ляжет.

Танкист захохотал, махнул рукой и уехал.

А я сидел на скате и глядел им вслед, и думал совсем не про танки.

Я думал про то, что сказал Панкратов.

Что Хальм думает не про нас, а про то, как мы станем работать. И что ежели мы станем работать не так, как он думает, — он промахнётся.

И понял, что за всё лето впервые придумал что-то не про мины.

Потому что до сих я его читал. Читал следы, читал почерк, разгадывал, что он положил и почему.

А теперь можно было наоборот.

Можно было сделать так, чтоб он читал меня. И читал неправильно.

* * *

Вечером я записал это в тетрадь — в ту, где было «чего делать нельзя», — только на последней странице, с другого конца.

«Он ставит под наш порядок.

Стало быть, порядок надо иногда менять без причины».

Ниже приписал: «Спросить у Северцева, бывает ли такое в наставлениях».

И ещё ниже, совсем мелко, для себя:

«Он положил их в воронки, которых ещё не было. Стало быть, он думает не на день вперёд и не на неделю. Он думает на сезон».

Тогда я не знал, насколько я прав.

Я это узнал в сентябре, в Орле, и там мне это обошлось дорого, — но об этом в другой раз.

Глава 16

На следующий день ко мне подошел Зотов.

Подошёл сам, в расположение роты, чего за ним не водилось.

Отозвал в сторону, к плетню, и минуты две молчал, разглядывая свои сапоги.

— Ковалёв.

— Я, товарищ майор.

— Я нынче из штаба армии.

— Так точно.