Крот Курской дуги - Денис Громов

в отделении есть Иван Гаврилыч, который до войны был печником и который кладёт печи так, что хозяин потом двадцать лет не нахвалится.

Прохоров прочёл и кивнул.

— Вот теперь хорошо, — заключил он. — Теперь она будет знать, что вы там не один.

* * *

Четырнадцатого вечером ко мне пришёл Тагир.

Пришёл сам, чего за ним отродясь не водилось, встал в двух шагах и стоял, покамест я не поднял голову.

— Юсупов, ты чего? Случилось чего?

Он помолчал секунд десять — как всегда.

— Письмо, — обронил он и протянул мне сложенный листок.

— Тебе написать?

— Да.

Я взял бумагу и карандаш.

— Кому писать будем?

— Матери.

Я послюнил карандаш и разгладил лист на колене.

Тагир поглядел куда-то поверх меня и молчал минуты полторы.

— Пиши: жив, — велел он наконец.

Я написал.

— Дальше?

— Всё.

— Тагир, ну хоть три слова напиши. Ей же читать нечего.

Он подумал.

— Пиши: жив, здоров, кормят.

Я написал и это.

— Дальше?

— Всё, — повторил он твёрдо.

Я поглядел на листок, где стояло четыре слова.

— Юсупов, а можно я от себя припишу?

Тагир насторожился.

— Что?

— Что ты у меня самый сильный в отделении и что без тебя мы бы половину работы не сделали.

Он думал долго — секунд двадцать.

— Не надо, — обронил наконец.

— Почему не надо-то?

— Она заплачет.

— Дык от хорошего-то чего плакать?

— От хорошего сильнее.

Он забрал листок, аккуратно сложил его вчетверо и ушёл.

А я сидел и думал, что за два месяца этот человек сказал мне слов сорок, и что из этих сорока последние три были умнее всего, что я тут наговорил.

* * *

Пятнадцатого июля в шесть утра батальон пошёл вперёд.

И началось то, чего я честно говоря, не ожидал.

Я всё лето думал, что хуже, чем ставить, ничего быть не может. Ставить — это ночью, вслепую, с нормой, которую нельзя выполнить и с необученными людьми.

Так вот, снимать под наступление — хуже.

Ставишь ты ночью, в тишине, и никто в тебя не стреляет, потому что немец не знает, что ты тут.

Снимаешь ты днём, впереди своих танков, и в тебя стреляют все.

Первый день наступления я запомнил по одному разговору.

Мы шли за пехотой по разбитой дороге, и навстречу нам, из деревни, которую утром взяли, тянулись люди.

Не беженцы — местные. Те, кто просидел два года и дождался.

Их было немного — дворов на десять — старухи, бабы, дети. Они стояли по обочинам и глядели, и одна баба кинулась к нашей полуторке и побежала рядом, держась за борт.

— Сынки! Сынки, вы куда?!

— Вперёд, мать! — крикнул ей Фрол.

— А назад-то придёте?!

— Придём!

Она отстала.

А через полверсты на обочине сидел старик — совсем древний, в валенках несмотря на июль и рядом с ним стояла девочка лет семи.

Полуторка притормозила у ямы, и старик поднял голову.

— Служивые! — окликнул он. — Вы сапёры?

— Сапёры, дед.

— А вы у нас поглядите, — заторопился он, вставая. — Вы у нас за огородами поглядите, там немец чего-то копал в мае. Копал и колышки ставил.

— Где копал-то?

— За огородами, я говорю! У Митрохиных за баней! Мы туда не ходим, мы уж третий месяц не ходим, у нас там картошка неубранная стоит!

Панкратов постучал по кабине.

Полуторка встала.

— Гаврилыч, — велел старшина. — Ты, Фрол и Кузьма — сходите с дедом, поглядите. Ежели там что — не троньте, обозначьте и ждите.

— А мы? — не понял я.

— А мы дальше поедем. У нас проход к четырём.

— Ерофей Ильич, а как они нас догонят?

— А никак, — обронил Панкратов. — Они там останутся, покамест не сделают. А потом их подберут.

Девочка всё это время стояла молча и глядела на нас снизу вверх.

А потом вдруг подошла к борту и протянула Фролу что-то в кулаке.

— Это чего? — растерялся тот.

Она разжала пальцы.

На ладони лежали три сушёные грушины — мелкие, сморщенные, чёрные.

— Дык это ж… — Фрол оглянулся на нас. — Дык это ж она нам.

— Бери, — велел Панкратов.

— Ерофей Ильич, у неё, поди, у самой нету!

— Бери, я говорю. И спасибо скажи.

Фрол взял и сказал спасибо, и голос у него сорвался.

Он потом эти три грушины неделю таскал в кармане и не ел, и я не знаю, куда они делись.

Он поглядел на девочку в семь лет, стоявшую рядом с дедом.

— Ковалёв, ты не спорь, — прибавил он тише. — У них там картошка неубранная. Третий месяц.

* * *

Первые сутки прошли почти хорошо.

Почти — потому что мы работали на своих полях, на майских и июньских, а к тому времени по приказу Зотова, подписанному двенадцатого числа, все формуляры за июнь и июль лежали в штабе батальона в отдельной папке, переписанные писарем набело.

Мы приходили на участок, брали в штабе лист, и на листе было написано: от расщеплённой ветлы двести двадцать шагов, три ряда, шаг такой-то, обход камня на сорок седьмой в третьем ряду.

И мы делали проход за сорок минут вместо шести часов.

Прокудин с ливенскими вернулись к нам на вторые сутки, к вечеру.

Пришли пешком, все трое, злые и грязные, и Фрол с порога заявил:

— Четырнадцать штук, товарищ командир отделения! За баней у Митрохиных четырнадцать!

— Каких?

— Дык ихних, немецких. Прыгучие эти, с усиками.

— На картофельном поле?

— Не на поле, — вклинился Прокудин. — На тропке. На той самой, по которой они к полю ходят. Аккурат по тропке и стояли, через восемь шагов.

Он сел на землю и стал разматывать обмотку.

— Товарищ командир отделения, а я вот чего понять не могу. Товарищ командир отделения, а зачем?

— Что зачем?

— Ну зачем он их туда положил? — Печник поднял голову. — Там же нет никого. Там деревня в десять дворов, там ни дороги, ни моста, ни станции. Там бабы за картошкой ходят, вот и всё.

Я молчал.

— Он же не воевал этим, — продолжал Прокудин. — Он этим ничего не выиграл. Он просто на тропку положил, по которой бабы ходят.

— Он не про баб думал.

— А про кого?

— Про то, что тут кто-то будет ходить, — произнес я. — Ему без разницы кто.

Прокудин домотал обмотку и долго молчал.

— Не по-людски, — заключил он наконец. — Вот всё, что он делает, — оно умное. Оно, товарищ командир отделения, до того умное, что я перед ним прямо шапку снимаю. А это — не по-людски.

* * *

За первые сутки батальон открыл одиннадцать проходов и не потерял ни одного человека.

Ни одного.

Панкратов