Крот Курской дуги - Денис Громов

— И что?

— И то, что ты этого не переваришь, — обронил старшина. — Ты писал, чтоб тебя наказали. А тебя погладят по головке.

Я стоял и молчал, потому что он был прав, а я до этой минуты сам себе в этом не признавался.

— Оставь как есть, — велел Панкратов, поднимаясь. — Только не жди ничего. Ни хорошего, ни плохого.

* * *

Зотову я принёс её тринадцатого июля, в шесть вечера.

Он читал сорок минут.

Читал в той же избе, где две недели назад сказал мне «не подпишу», и на этот раз в избе никого больше не было — ни Крутова, ни писаря.

Дошёл до восьмой страницы и остановился.

Потом взял её в обе руки и поднёс к лампе, будто хотел проверить бумагу на просвет.

— Двести девяносто? — переспросил он.

— Сто девяносто, товарищ майор.

— Сто девяносто мин на одного выбывшего.

— Так точно.

— А у тебя две тысячи четыреста.

— Так точно.

Зотов положил бумагу.

Он сидел очень прямо, положив кулаки на стол, и молчал минуты две.

— Ковалёв. Ты понимаешь, что тут написано?

— Понимаю.

— Нет, — Комбат покачал головой. — Ты не понимаешь. Тут написано, что я — я, Зотов Пётр Артемьевич, — за июнь-июль похоронил под сорок человек не потому, что война, а потому, что у меня в батальоне неправильно организованы работы.

Он поднял глаза.

— Вот что тут написано.

Я молчал.

— Ты меня в этом винишь?

Я подумал. Разумеется, можно было ответить «нет, товарищ майор, никак нет». Это было бы правильно, разумно и безопасно.

Но я ответил по-другому:

— Не вас, — обронил я. — Порядок.

— Порядок — это я.

— Нет. Порядок — это то, что вам сверху дают в погонных метрах. Вы под ним такой же, как мы.

Зотов очень медленно откинулся на спинку.

— Складно, — обронил он. — Ты вообще складно говоришь, Ковалёв. Мне это в тебе не нравится.

— Я знаю.

— Знаешь и всё равно говоришь.

— А как иначе?

— А иначе — коряво, — отрезал комбат. — Коряво, с запинками и с «дык». Вот как Соловьёв твой говорил, царствие ему небесное. Ему верили с первого слова, а тебе с третьего.

Он взял бумагу и стал подравнивать листы — долго, дольше, чем требовалось, постукивая стопкой о стол то одним краем, то другим.

— Не подпишу.

Я ждал этого. Я весь день к этому готовился, я даже придумал три довода, и все три сейчас же выветрились у меня из головы.

— Товарищ майор.

— Не подпишу, — повторил Зотов. — И вот почему. Слушай внимательно, я тебе это один раз скажу, и мы больше к этому не вернёмся.

Он положил ладонь на девятую страницу.

— Ежели эта бумага уйдёт в армию с моей подписью, её прочтут не так, как ты думаешь.

— А как?

— А так, что комбат Зотов признаёт: у него в батальоне бардак и он его сам развёл. И на этом всё кончится, Ковалёв. Меня снимут — я, между нами, не сильно возражаю, я устал. А бумагу твою положат в дело как объяснение по факту потерь.

Он придвинул листы ко мне.

— И всё. Никто по ней ничего не сделает.

— Понял, товарищ майор? — честно произнес я.

Я действительно понял, и мне от этого стало хуже, чем ежели бы он просто испугался.

— Забирай, — велел он.

Я взял листы, и они оказались тёплые — он их полчаса держал в руках.

Уже у двери он окликнул.

— Ковалёв.

— Я.

— Ты не думай, что я подлец.

Я обернулся.

Он сидел — большой, обмякший, с белыми висками, — и смотрел на лампу.

— Я эту бумагу прочитал два раза, — произнес он. — Второй раз медленно. Я половину оттуда себе выпишу и введу приказом по батальону. Без всякой армии, без Северцева и без твоей фамилии.

— Товарищ майор…

— Метод твой введу, — продолжал Зотов. — Формуляр введу, у меня писарь без дела сидит. Карьер твой сделаю штатным, с приказом и с часами в расписании, чтоб люди туда не в свободное время ходили, а по распорядку.

Он поглядел на меня.

— Вот это я могу. А наверх пусть кто-нибудь другой несёт. Не я.

— Товарищ майор, а кто тогда может? Кто это наверх понесёт?

Зотов усмехнулся.

— А это ты, Ковалёв, сам сообрази, — произнес он. — Ты у нас умный. Ты только сообрази заодно, чем это для того человека кончится.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, — Комбат встал и подошёл к окну. — В этом батальоне есть ровно один человек, которому за такое ничего не будет. Ровно один. И он тебе уже показывал отчётность, которую показывать не должен был.

Он поглядел в окно.

— Иди, — велел он. — И ежели он тебя спросит — я тебе ничего не советовал.

* * *

Через день Зотов свой приказ и правда подписал.

Приказ по батальону номер сорок семь, от четырнадцатого июля, я его потом видел своими глазами, потому что писарь дал переписать.

Там было четыре пункта.

Первый — про раздельный метод, слово в слово из моей второй страницы, только без слова «раздельный»: комбат назвал его «порядок производства работ номерами расчёта».

Второй — про формуляр. С обязательной сдачей в штаб батальона в трёхдневный срок.

Третий — про учебное поле. С отводом места, с назначением ответственного и с часами в расписании: два часа через день на подразделение.

Ответственным был назначен старшина Панкратов.

А четвёртый пункт был такой, что я его перечитал трижды.

«4. Работы, выполненные в сроки, менее чем вдвое превышающие расчётные, считать невыполненными и подлежащими повторной проверке».

Я пошёл к Зотову.

— Товарищ майор, разрешите вопрос по четвёртому пункту.

— Разрешаю.

— Что значит «менее чем вдвое превышающие»?

— А то и значит, — ответил комбат, не поднимая головы от бумаг. — Ежели у тебя по расчёту на полосу два часа, а ты её прошёл за час — я тебе не поверю. И пошлю проверять заново, другого человека.

— А ежели я и правда быстрый?

— А быстрых у меня нету, — Зотов поднял глаза. — У меня, Ковалёв, за июнь одиннадцать человек погибло на своей работе, и все одиннадцать были быстрые. Медленные все живые.

Он вернулся к бумагам.

— Иди.

Уже в дверях он окликнул:

— Ковалёв. Ты про четвёртый пункт вот чего пойми.

— Слушаю.

— Я его не для батальона писал, — произнес Зотов. — Я его для тебя писал, — добавил он и сразу же вернулся к бумагам.

Медаль мне вручили на следующее утро.

Я к тому времени про неё забыл совершенно.

Настолько, что когда Бабичев на