Крот Курской дуги - Денис Громов

же поля на участках, где прошёл немец и где теперь надо было пропускать своих. Работали в две смены, и я к вечеру не помнил собственной фамилии.

А ночью садился с Прохоровым за перевёрнутый ящик, ставил между нами лампу-гильзу и диктовал.

Получилось девять страниц.

Первые две — про раздельный метод.

Почти как в июньской бумаге, только выправленное: где ошибались, что изменили, какие нормы времени вышли на деле, а не по наставлению.

Норму времени я, кстати, поставил вдвое больше настоящих.

Прохоров это заметил сразу.

— Товарищ командир отделения, а тут ошибка. Мы четыреста ставим за пять часов, а вы диктуете «не менее десяти».

— Не ошибка, Миша.

— Дык мы ж быстрее!

— Мы быстрее, — согласился я. — А тот, кто по этой бумаге работать станет, будет медленнее. Он её первый раз в руках держит, у него люди неучёные и щупов на всех нету.

Прохоров подумал.

— А ежели он и в десять не уложится?

— Тогда он напишет наверх, что норма нереальная, и её пересмотрят.

— А ежели уложится в семь?

— Тогда он решит, что он молодец, — ответил я. — И это, Миша, гораздо лучше, чем ежели он решит, что он отстающий.

Мальчишка поглядел на меня поверх очков.

— Это вы хитро, — заключил он.

— Это, Миша, не хитро. Это чтоб человека не гнали.

Третья — про формуляр. Как его вести в темноте, чем и на чём, кто ведёт, где хранится копия и почему копия должна лежать не у взводного, а в штабе батальона.

Тут Прохоров вклинился.

— Товарищ командир отделения, а почему не у взводного?

— Потому что взводного могут убить.

— Дык и штаб могут накрыть.

— Могут, — согласился я. — Только штаб один, а взводных двенадцать. Считай сам, где вероятность больше.

Он посчитал и записал.

Четвёртая страница была про обучение.

Про карьер, про учебные коробки, про то, что тридцать шесть часов в песке дают больше, чем месяц на настоящем поле, потому что в песке человек ошибается и остаётся жив.

Пятая — про хутор. Приманка снаружи, работа внутри, расчёт на наш доклад.

Про надпись на своде я не написал ни слова: Крутов запретил, и я не стал его подводить.

Шестая и седьмая — про то, что случилось девятого.

Как есть. С восемью сантиметрами, с четырьмя минутами, с тем, что старший группы прошёл полосу вчетверо быстрее нормы и объявил её чистой.

Прохоров, когда я это диктовал, положил ручку.

— Товарищ командир отделения.

— Пиши, Миша, не останавливайся.

— Так вас же под трибунал за это!

— Не под трибунал, — ответил я. — Просто перестанут читать со второй страницы. Тут другое.

— Чего другое?

— Тут, Миша, вопрос простой, — я посмотрел на лампу. — Ежели я про это не напишу, то через месяц кто-нибудь сделает так же и решит, что это с ним впервые в мире случилось. А ежели напишу — он хоть будет знать, что так бывает и что от этого умирают.

Прохоров помолчал.

Потом взял ручку и записал всё, слово в слово, ничего не смягчив.

Про восьмую страницу вышел отдельный спор.

Началось с того, что я велел Прохорову свести две таблицы рядом.

— Слева наши, справа остальные.

— Дык это ж нехорошо, — обронил он, не поднимая головы.

— Чего нехорошо?

— А то, что выходит, будто мы хвастаем. Дескать, глядите, у нас хорошо, а у соседей плохо.

Я отложил карандаш.

— Миша, а как надо?

— А надо просто наши, — объяснил он. — Вот, дескать, второе отделение сделало столько-то и потеряло столько-то. И всё. А кто захочет — сам сравнит.

— Никто не сравнит.

— Почему?

— Потому что для этого надо взять вторую цифру и поделить. А кто наверху станет делить?

Прохоров задумался.

— Дык ежели цифру рядом положить, — проговорил он медленно, — то и делить не надо. Оно само в глаза лезет.

— Вот именно.

— А ежели они обидятся?

— Кто?

— Ну, соседи. Гурьев там, третье отделение. Они ж не виноватые, они как умели, так и работали. А тут выходит, что они плохие.

Я долго молчал.

Потому что мальчишка попал в самое неудобное место, и я про это думал третью ночь.

— Миша, — обронил я наконец. — Ты Гурьева видел, когда он в карьер пришёл?

— Видел.

— Он тебе плохой?

— Не-е. Он хороший, он мне щуп чинил.

— Вот, — я придвинул к нему лист. — А в июне у него в отделении трое выбыли. Не потому, что он плохой, а потому, что порядок такой был.

— Так а зачем тогда его в таблицу?

— Затем, что без него не видно, что порядок плохой, — я постучал пальцем по бумаге. — Ежели там будет только наша колонка, то наверху решат, что мы молодцы. А ежели две — то поймут, что дело не в молодцах.

Прохоров помолчал.

— Товарищ командир отделения, а можно я тогда подпишу?

— Что подпишешь?

— Ну, что это я считал. Внизу, мелко.

— Зачем?

Он поправил очки.

— Дык чтоб на вас не думали, будто вы себе цифру подгоняли, — Прохоров поправил очки. — А я человек посторонний, я считал и считал.

Я поглядел на него.

— Подпиши, Миша.

Он подписал.

Мелко, в самом низу девятой страницы, аккуратным школьным почерком: «Считал кр-ц Прохоров М. С.»

А восьмая и девятая были цифрами.

Две таблицы, начисто, чернилами, Мишкиным школьным почерком.

Слева — второе отделение первого взвода. Двадцать первое июня по одиннадцатое июля. Установлено четыре тысячи восемьсот с чем-то, снято шестьсот с чем-то, выбыло из строя два человека: один убит, один тяжело ранен.

Справа — остальные три отделения того же взвода. Тот же срок. Установлено меньше нашего. Выбыло семнадцать.

Внизу Прохоров сам, без моей подсказки, подвёл черту и написал:

«На одного выбывшего: во 2-м отделении — 2400 установленных мин. В остальных — 190».

Я поглядел на эту строчку и понял, что дальше можно ничего не писать.

* * *

Перед тем как нести, я дал прочитать Панкратову.

Он читал долго — часа полтора, — сидя на ящике за кухней и близоруко отставляя листы от глаз.

На седьмой странице остановился.

— Петя.

— Слушаю.

— Ты вот тут про себя написал.

— Написал. Затем, чтоб знали, как оно бывает.

Старшина отложил лист и поглядел на меня.

— А ты понимаешь, что тебе за это будет?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь, — он покачал головой. — Тебе за это ничего не будет, вот в чём беда.

— Как это?

— А так, — Панкратов постучал пальцем по бумаге. — Ты думаешь, тебя за это накажут? Не накажут. Комбату это невыгодно, лейтенанту невыгодно, а наверху про тебя вообще не знают.

Он вернул мне листы.

— Тебя, Ковалёв,