Крот Курской дуги - Денис Громов

Шёл спокойно и быстро, потому что оставалось четыре минуты и надо было тащить вешки.

Он сделал девять шагов.

Я успел подумать одну вещь — совершенно дурацкую, не к месту, и она мне потом снилась года три.

Я подумал: у него пилотка набок.

Он шёл ко мне спиной, в трёх шагах, и пилотка у него была сбита набок, как всегда, и держалась на честном слове и на оттопыренном ухе, и я подумал, что надо ему сказать, чтоб поправил.

И не сказал.

Взрыв был маленький.

Вот что я хочу сказать, и это единственное, что я тогда успел подумать: он был совсем маленький.

Тише, чем на хуторе. Тише, чем на нейтралке. Такой негромкий, будто в двадцати шагах кто-то хлопнул в ладоши.

Меня толкнуло в лицо горячим.

Я лежал секунды две.

Потом пополз.

Гриша лежал на боку, поперёк полосы.

Больше я об этом писать не буду.

Скажу только, что он был жив ещё минуты полторы, и что он не кричал, и что глаза у него были открыты, и он ими смотрел, и я держал его за плечи и говорил ему, что сейчас Женя придёт, что сейчас, вот сейчас, погоди.

Он ничего не сказал.

Он смотрел, а потом перестал.

Через сорок секунд рядом оказался Панкратов.

Он посмотрел, потом присел на корточки и положил руку Грише на глаза, закрыл их и убрал руку.

— Петя, — обронил он.

Я не ответил.

— Петя. Три минуты.

Я поднял голову.

— Три минуты, — повторил старшина очень спокойно. — Четвёртый ряд не пройден. Пехота выходит в четыре.

Я смотрел на него.

— Встань, — велел он. — Встань и работай.

— Ерофей Ильич…

— Встань, Ковалёв.

Он взял меня за плечо и потянул вверх — не рывком, а ровно, как поднимают мешок.

— Слушай меня. Ты сейчас встанешь и пройдёшь четвёртый ряд. Не потому, что я велю, а потому, что за гребнем полтораста человек, и они через три минуты пойдут.

— Я не могу.

— Можешь.

— Ерофей Ильич, у меня руки…

— А ты гляди на руки, — обронил он. — Не на него гляди, а на руки. Ты руки видишь?

Я посмотрел на свои ладони.

Они были в глине и не тряслись.

— Вижу.

— Ну и работай ими, — Панкратов отпустил моё плечо. — А голову покамест отложи. Голова тебе завтра понадобится, а нынче она тебе только мешает.

Мы прошли четвёртый ряд за одиннадцать минут.

Одиннадцать вместо четырёх — то есть с опозданием на семь, и пехота стояла эти семь минут на исходном, и никто с меня за них потом не спросил.

Я работал в трёх метрах от него.

Прошёл полосу до конца, поставил вешки, обвязал створ белым, доложил Бабичеву: проход готов, шесть метров, вешки поставлены.

И только потом сел.

Пехота прошла в четыре двенадцать.

Их было человек полтораста, и они шли по нашему проходу в колонну по два, быстрым шагом, и последние бежали.

Я сидел в трёх метрах от створа и смотрел, как они идут.

Один из них — молодой, с ППШ на груди — на ходу споткнулся о что-то в темноте, выругался и оглянулся.

И увидел.

Гриша лежал у самой кромки, накрытый плащ-палаткой, которую кто-то принёс, покамест я работал.

Боец сбавил шаг.

— Это чего? — спросил он у меня.

— Сапёр наш. Час назад.

Он постоял секунду, потом кивнул — коротко, как кивают знакомому на улице и побежал догонять своих.

Больше никто из полутораста человек ничего не спросил.

И это, я думаю, правильно. У них своя работа была, и до неё оставалось четыреста метров.

Хлыстов подошёл, постоял рядом и опустился на землю.

Он ничего не спрашивал.

Просидел так минут двадцать, потом достал кисет, свернул две самокрутки, одну прикурил, вторую протянул мне.

— Я не курю, Витя.

— Знаю. Возьми.

Я взял и держал её в пальцах, покамест она не размокла.

— Ковалёв.

— Ну.

— Ты сейчас чего думаешь?

— Ничего.

— Врёшь, — обронил Витюха спокойно. — Ты думаешь, где ты просчитался.

Я не ответил.

— Не думай нынче, — велел он. — Нынче не надо. Нынче ты себе такого надумаешь, что потом три года разгребать.

— А когда надо?

— Через день. Или через два, — он затянулся. — Я, Ковалёв, после Сашки Черных четыре дня думал, чего я не так сделал. И надумал, что я его послал. А потом узнал, что не я его посылал, а Гурьев, и я тогда в тот день вообще на кухне был.

Он выпустил дым.

— Так что ты погоди. Ты сперва узнай, как оно было, а потом уж вини.

— Я знаю, как оно было.

— Не знаешь, — Хлыстов повернулся ко мне. — Ты, может, и знаешь, а покамест не проверил. Ты завтра пойди и проверь.

— А ежели окажется, что я?

— А ежели окажется, что ты, — обронил Витюха. — Тогда тем более надо знать. Потому что тогда ты будешь знать, чего именно нельзя.

* * *

Отделение я собрал в тот же день, в полдень.

Собрал за землянкой, всех семерых, и стоял перед ними минут пять, не зная, с чего начать.

Они ждали.

Прокудин глядел в землю. Тагир — на меня, не мигая. Прохоров держал тетрадь и мял её углы. Ливенские — вернее, теперь уже двое ливенских, Фрол и Кузьма, — стояли плечом к плечу и переминались.

— Я вам сейчас скажу, как оно было, — начал я. — И скажу как есть, потому что вы всё равно узнаете, а от чужих узнавать хуже.

— Товарищ командир отделения, — подал голос Прокудин. — Может, не надо?

— Надо, Иван Гаврилыч.

И я рассказал.

Про счётчик в голове. Про двадцать пять минут и два ряда. Про то, что решил, будто пройду. Про девять минут вместо тридцати.

Они слушали молча.

Когда я кончил, минуту стояла тишина.

— Товарищ командир отделения, — заговорил наконец Фрол. — А зачем вы нам это?

— Затем, что вы завтра пойдёте работать. И у вас у каждого в голове когда-нибудь встанет такой же счётчик.

— И чего делать?

— Говорить вслух, — ответил я. — Ежели чувствуешь, что торопишься, скажи об этом соседу. Вслух. Соседу, а не себе.

— А ежели он тоже торопится?

— Тогда вы оба остановитесь.

Кузьма поскрёб затылок.

— Мудрёно, — обронил он. — А ежели командир велит?

— Тогда скажи командиру.

— Дык он же командир!

— Кузьма, — я поглядел на него. — Ежели бы девятого кто-нибудь из вас мне сказал: Ковалёв, ты частишь, — я бы остановился.

— Дык мы ж не видели.

— Вот и глядите теперь.

Прохоров вдруг поднял руку, как в школе.

— Товарищ командир отделения. Я в