Крот Курской дуги - Денис Громов

— Прохоров! Тетрадь оставь!

— Товарищ командир отделения…

— Оставь, я сказал! Отдай Матвею Кузьмичу на кухню, пусть в котёл спрячет!

— Дык она ж…

— Миша, — я взял его за плечо. — Ежели тебя сегодня зацепит, она с тобой пропадёт. А ежели она останется — по ней ещё десять лет работать будут.

Он побледнел, кивнул и побежал.

Вернулся через три минуты, уже без тетради, и всю дорогу сидел, вцепившись в борт, и глядел в одну точку.

Панкратов рядом обронил:

— Правильно.

— Что правильно?

— Что отобрал. Ему нынче не до бумажки будет.

* * *

Первый вызов пришёл в восемь.

Полуторка шла по разбитой полевой дороге, и я стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел вперёд.

То, что я видел, не укладывалось в голове.

Слева, километрах в двух, горела деревня. Не дома — вся деревня, целиком, чёрным столбом до самого неба, и столб этот не рассеивался, а стоял.

Над нами, довольно низко, шли самолёты. Много. Шли на восток спокойно, строем, и я сперва подумал, что наши, а потом разглядел жёлтые концы плоскостей.

Впереди, за гребнем, било и било.

И по обочинам, навстречу нам, шли люди.

Немного — не толпа, не бегство. Шли по одному и по двое. Раненые, перевязанные чем попало. Один без гимнастёрки, в одной нижней рубахе, вёл под руку другого. Кто-то сидел у обочины и просто сидел, глядя себе под ноги.

Один боец шёл посередине дороги, прямо на нас, и нёс на руках второго — не тащил, а именно нёс, как носят детей. Полуторка притормозила, шофёр высунулся, что-то крикнул. Тот даже не поднял головы. Обошёл машину и пошёл дальше.

— Слышь! — заорал ему вслед Фрол, свесившись через борт. — Слышь, положи его в кузов, мы назад пойдём — заберём!

Боец не обернулся.

— Дык он же не дотащит! — Фрол повернулся к нам. — Тут до санбата шесть вёрст!

— Дотащит, — обронил Прокудин, не глядя.

— Дык шесть вёрст!

— Дотащит, — повторил печник. — Ты на руки его погляди, как он его держит. Такие доносят. А ежели не донесёт — так всё одно донесёт, только уж не в санбат.

Гриша смотрел на всё это, вцепившись в борт, и лицо у него было такое, что я подошёл и встал рядом.

— Гриша.

— А? Чего?

— Ты на них не смотри, слышишь.

— А куда смотреть?

— На меня смотри. Или под ноги. Мы сейчас работать будем, а работать надо на пустую голову.

Он кивнул.

Через минуту спросил:

— Петь, а наши-то держат? Ты ж видишь дальше меня, ты повыше стоишь.

— Держат.

Я тогда не знал, держат или нет. Я вообще ничего не знал — ни сколько немцев, ни где они, ни что будет к вечеру.

Знал только, что этому мальчишке надо ответить «держат».

Остановились у балки, за низким гребнем.

Дальше дороги не было — дальше была высота, а на высоте наш передний край, и от него до нас метров шестьсот открытого ската.

Из балки вылез майор — не наш, пехотный, чёрный от гари, с автоматом на груди и с рассечённым лбом, залепленным чем-то бурым.

— Сапёры?

— Сапёры, — отозвался Панкратов. — Отряд заграждения.

— Слава те господи, — выдохнул майор и вдруг схватил старшину за руку обеими своими. — Слава те господи, а то я уж думал, про меня забыли.

Он потащил его на гребень.

Мы полезли за ними — я, Хлыстов, Гурьев.

С гребня было видно.

Внизу и правее лежала неглубокая ложбина, а за ней — наш передний край. Вернее, то, что от него осталось: сплошная перепаханная полоса, где траншею было уже не разобрать.

А в ложбине стояли танки.

Стояли — не шли. Штук восемь или девять, и три из них горели, и от горящих тянуло чёрным, стелющимся по земле.

— Стоят? — переспросил Панкратов.

— На минах встали, — отозвался майор. — На ваших же полях, майских. Два подорвались, остальные боятся. Второй час чухаются, и я на них молюсь, чтоб чухались подольше.

— Так и хорошо!

— Хорошо, — согласился майор. — Только они себе ход нашли. Вон, гляди, левее.

Он показал.

Левее, где ложбина сужалась, шла тропа — старая межа, которую в мае, видимо, поленились заминировать, потому что она узкая и по ней танк вроде бы не пойдёт.

Танк по ней шёл.

Один. Медленно, ощупью, сваливаясь гусеницей в промоину и выбираясь обратно. За ним, метрах в трёхстах, ждали остальные.

— Пройдёт, — обронил майор. — Пройдёт и остальных проведёт. А у меня из противотанкового — два ружья и одна сорокапятка, и сорокапятку раздавили в шесть утра вместе с расчётом.

Панкратов смотрел на межу.

— Далеко, — обронил он.

— Четыреста метров, — отозвался майор. — По открытому.

— Простреливается?

— Насквозь. У них там пехота залегла, и пулемёт у них где-то справа, я его засечь не могу.

Старшина повернулся ко мне.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и посмотрел, и я понял всё, что он хотел сказать, и он понял, что я понял.

— Ерофей Ильич. Тридцать штук хватит.

— Хватит двадцати.

— Тридцать. Двадцать под гусеницу и десять по бокам, чтоб не объехал.

— Кого возьмёшь?

Я оглянулся.

Отделение сидело у полуторки в редком кустарнике: Прокудин, ливенские, Тагир, Гриша, Прохоров без тетради. Все смотрели на меня.

Я очень хорошо помню эту секунду.

Помню, как подумал: сейчас я скажу три фамилии, и через час одной из них может не быть, и назову эти фамилии я, своим голосом, вслух, и никто другой.

В прошлой жизни я такого не делал ни разу. В прошлой жизни я ходил сам.

— Юсупов, — выговорил я. — Соловьёв. Прокудин.

Они встали.

Все трое — одновременно, без единого слова.

— Гаврилыч — старший над переноской. Тагир — тащишь два ящика. Гриша — со мной.

— А я? — подал голос Прохоров.

— Ты остаёшься.

— Товарищ командир отделения!..

— Прохоров.

— Я не трус! — выпалил он, и очки у него съехали набок. — Вы меня из-за очков не берёте, да? Я и в очках всё вижу, я стреляю хорошо, у меня в школе значок!

Ливенские отвернулись, чтоб не смотреть.

— Миша, — обронил я. — Ты остаёшься и запоминаешь всё, что увидишь. Каждую цифру. Сколько мы шли, за сколько поставили, где встал танк.

— Зачем?

— Затем, что вечером ты это запишешь. И через месяц кто-нибудь по твоей записи сделает так же и не помрёт.

Он замолчал.

Поправил очки.

— Понял, — выговорил он тихо. — Я запомню.

Тогда я думал, что оставляю его, потому что он в очках и слабый.

Я до сих пор не знаю, правда ли это было так.

*