Крот Курской дуги - Денис Громов

срок, и что над ними тоже кто-то стоит с часами и говорит «быстрее». И что тот, который сейчас пошутил, — он пошутил ровно про то же, про что пошутил бы Витюха.

Потом я вспомнил, для чего они делают эти проходы, и мысль прошла.

Дёмин тронул меня за локоть.

Показал два пальца — себе и мне, — потом ткнул в сторону немцев и провёл ладонью, будто отрезая.

Я мотнул головой. Показал вправо, откуда они пришли, и изобразил пальцами идущего человека.

Он понял сразу и кивнул.

Взяли одного минут через сорок, когда тот пошёл за чем-то своим. Один.

Как это делается, я описывать не берусь, потому что не понял. Всё заняло меньше трёх секунд и произвело шума меньше, чем производит кошка, спрыгнувшая с забора.

Через минуту он лежал рядом со мной в бурьяне — связанный, с кляпом, — и часто-часто дышал носом.

— Уходим, — велел Дёмин.

И тут я сделал то, за что он меня потом две недели поминал.

— Стой, Дёмин. Не туда.

Разведчики уже разворачивались к нашей стороне — по проходу. По чужому, широкому, гарантированно чистому проходу, который немцы сами для себя сделали.

По самому логичному пути на свете.

— Ковалёв, — Дёмин придвинулся вплотную. — Тут восемь метров чистого. Восемь, понимаешь? Мы по нему за минуту выйдем, а по-твоему будем час ползти.

— Дёмин.

— Ну что?

— Ты уверен, что чистого?

Он замер.

Я подполз к краю прохода и очень медленно повёл ладонью над грунтом — сантиметрах в двух, не касаясь.

На четвёртом метре пальцы нашли струну.

Тонкую, туго натянутую, идущую поперёк прохода на высоте ладони.

Я нашёл её потому, что искал.

А искал потому, что месяц назад на кирпичном своде в сгоревшем хуторе кто-то вывел углём аккуратные готические буквы про второго, который поверит первому.

Мы обошли.

Обошли по-моему: не по восьмиметровому проходу, а вплотную к его левой кромке, там, где мины стояли и остались стоять. Я вёл щупом каждый сантиметр, и мы потеряли лишний час.

Дёмин за этот час не сказал ни слова.

Уже за нашим бруствером, в траншее, когда пленного увели, он взял меня за грудки и притянул к себе.

— Ты как узнал?

— Догадался.

— Не врать, — он не повысил голоса, но что-то в нём переменилось.

Я посмотрел ему в глаза.

— У них есть человек, Дёмин. Который ставит не на дурака. Который ставит на умного.

Он разжал руки.

— Ох ты, — выговорил он и тяжело вздохнул.

Потом сел на дно траншеи и минуты две молчал.

— Ковалёв.

— Ну?

— А ты, стало быть, у нас за умного?

— Выходит, так.

— Тогда ты, брат, гляди в оба, — обронил Дёмин. — Потому что дураков он не считает, а умных считает поимённо.

* * *

Пленного допрашивали в шесть утра.

Позвали и меня — по требованию Крутова, — и я сидел в углу избы на табурете и молчал, как было велено.

Немцу было лет сорок.

Обер-гефрайтер, сапёрный батальон шестой пехотной дивизии. Небольшой, лысоватый, с покрасневшими от бессонницы глазами и очень усталым бухгалтерским лицом. Руки у него были связаны в кистях, и он их держал на коленях, ровно, как школьник.

Он не геройствовал.

Сидел и отвечал — обстоятельно, будто сдавал отчёт, и один раз даже поправил Крутова, когда тот неверно записал номер роты.

Я потом спросил у особиста, отчего он так.

— А оттого, что он не солдат, — объяснил Крутов. — Он до войны в конторе служил, при почте. Его в сороковом призвали, и он три года честно копает, и ему всё это надоело до смерти. Такие, Ковалёв, отвечают охотнее всех. Не от предательства, а от порядка: спросили — отвечаю.

Переводил Крутов — медленно, переспрашивая по два раза, иногда останавливаясь и подбирая слово.

Немец сказал, что проходы делают четвёртые сутки. Что приказ — кончить к вечеру четвёртого. Что в проходы пойдут танки, и танков много, больше, чем он видел за всю войну, и что их подвозили ночами и ставили в лощинах под сетками, и что он сам их не видел, а слышал, как они идут.

Потом он сказал время.

Крутов записал, поднял голову и посмотрел на Зотова.

Зотов встал и вышел, не сказав ни слова. Через минуту с улицы донёсся его голос — он орал на посыльного, требуя лошадь и требуя немедленно.

В избе остались трое: я, Крутов и немец.

— Ковалёв, — обронил Крутов, не оборачиваясь. — Ваша бумажка при вас?

Я достал.

Она к тому времени истрепалась на сгибах, и химический карандаш кое-где смазался, но буквы были видны.

— Покажите ему.

Я встал, подошёл и положил обёртку на стол перед пленным.

Он поглядел равнодушно.

Потом наклонился ближе.

Потом взял её обеими руками — кисти были связаны, но пальцами он двигал — и поднёс к глазам.

И я увидел, как у сорокалетнего усталого бухгалтера меняется лицо.

Он положил бумагу обратно. Очень аккуратно, точно на середину стола, будто боялся уронить. Выпрямился. Посмотрел на Крутова.

И произнёс два слова.

Крутов подался вперёд.

— Ещё раз.

Немец повторил.

— Что он говорит? — не выдержал я.

Крутов не ответил. Задал вопрос — короткий. Немец мотнул головой. Крутов спросил снова, настойчивее, и подался ещё ближе.

Пленный поднял связанные руки и сделал странный жест — будто отодвинул от себя что-то невидимое.

И повторил те же два слова, прибавив третье.

Потом замолчал и больше в то утро не сказал ничего. Ни на один вопрос, даже на простой.

Крутов долго на него смотрел.

Потом задал ещё один вопрос — совсем короткий, в два слова.

Немец поднял глаза и ответил длинно, фразы на три, и в конце усмехнулся — невесело, одним углом рта.

— Что он говорит? — не выдержал я.

Крутов дописал строчку и только потом ответил.

— Он говорит, что у них про этого человека рассказывают анекдот, — обронил он. — Будто бы тот приезжает на участок, три дня ходит и глядит, ни с кем не разговаривает, а на четвёртый вызывает командира сапёрной роты и говорит ему, где ставить. И ежели рота ставит не туда, куда велено, он не ругается, а просто уезжает.

— И что тут смешного?

— А ничего, — согласился особист. — Он и сам сказал, что не смешно. Он сказал, что это не анекдот, а присказка.

Он побарабанил пером по краю чернильницы.

— И ещё сказал, что за два года службы видел его один раз. Издали, в марте. Тот стоял на дороге и смотрел на дорогу.

— Просто смотрел?

— Просто смотрел, — подтвердил Крутов. — Часа полтора, по его словам. Стоял