Крот Курской дуги - Денис Громов

потом заметил, был единственным человеком во всём батальоне, который никогда не спрашивал «а почему вы». Он спрашивал только «а как правильно».

Писали мы четыре вечера.

Оказалось, что это куда труднее, чем я думал. Одно дело делать, другое — объяснить словами, что именно ты делаешь и почему.

— «Работы производить методом раздельным», — диктовал я. — Записал?

— Записал.

— «Сущность метода: каждый номер расчёта выполняет одну операцию и не выполняет других». Точка.

— Погодите, — Прохоров грыз карандаш. — Товарищ командир отделения, а ежели проверяющий спросит — почему? Так же ведь дольше выходит, покамест все свои операции сделают.

— Кто спросит?

— Ну кто читать будет. Он же не дурак, он же первым делом спросит: а почему нельзя, чтоб каждый всё делал? Так же быстрее.

Я посмотрел на него.

— Правильно спросил. Пиши так. «Обоснование: при выполнении всех операций каждым бойцом количество опасных действий равно числу бойцов, помноженному на число мин. При раздельном методе количество опасных действий равно числу мин».

Прохоров записал и вдруг замер с карандашом в воздухе.

— Ох ты, — выговорил он.

— Что?

— Так это ж… — он поднял голову. — Так это ж арифметика простая. Это ж третий класс. Это ж на умножение задачка.

— Арифметика.

— А чего ж тогда никто…

Он не договорил.

Мы сидели вдвоём в темнеющей балке — восемнадцатилетний мальчишка из Курска с десятью классами и я, и оба молчали.

— Потому что никто не считал, Миша. Считают только то, что велено считать. А велено считать погонные метры.

— А кто велел?

— Не знаю. Кто-то наверху, давно.

— Дык он же, поди, не со зла, — рассудил Прохоров. — Он же, поди, просто про людей не подумал. Он про метры подумал, а про людей нет.

— Может, и так.

— А ежели ему сказать?

Я посмотрел на него.

Мальчишка сидел на земле, поджав ноги, в очках с примотанной дужкой, и глядел на меня с полной уверенностью, что наверху сидит человек, которому можно сказать и который поймёт.

Мне было тридцать четыре года, из них одиннадцать я прослужил и знал совершенно точно, чем такие разговоры кончаются.

— Вот мы ему и говорим, — ответил я. — Этой самой бумагой.

Он подумал.

— Товарищ командир отделения, а можно я тогда в конце свою таблицу вставлю?

— Какую таблицу?

— Дык у меня же в тетради всё есть, — он полез за пазуху. — Я ж с двадцать первого числа веду. По нашему отделению и по остальным трём, я у Гурьева спрашивал и у писаря. Сколько поставили и сколько выбыло.

Я взял тетрадь.

Одиннадцать листов. Даты, столбики, аккуратные чернильные цифры.

— Ты это зачем вёл?

— Дык вы велели считать.

— Я велел мины считать. Не людей.

Прохоров смутился.

— Дык оно же само, — объяснил он. — Раз считаешь — считай всё. А то получается неполно.

Готовую бумагу — семь страниц, потому что вошёл ещё и порядок ведения формуляра, и нормы времени, и разметка, — Прохоров переписал начисто в третий раз, потому что в двух первых нашёл у себя помарки.

А перед тем как нести, я дал её прочитать Прокудину.

Не потому, что он что-нибудь понимал в бумагах, — а как раз потому, что не понимал.

Он читал долго, водя пальцем по строчкам и шевеля губами, и на середине второй страницы остановился.

— Товарищ командир отделения.

— Ну?

— А вот тут написано «номер расчёта». Это кто?

— Это ты.

— Дык я Прокудин.

— Ты Прокудин. А в бумаге ты первый номер.

Печник помолчал.

— Не годится, — обронил он.

— Почему?

— А потому, что ежели я номер, то меня и заменить можно, — он отложил лист. — Номера они завсегда заменяют. У них там наверху так и написано: выбыл первый номер, поставить нового. А новый-то не я. Он лунку по-другому копать будет.

Я взял у него бумагу.

И вписал туда, между строк, одну фразу, которая потом ушла в армейские указания почти без правки:

«Замена номера расчёта производится только после практической проверки на учебном поле».

— Вот теперь годится, — заключил Прокудин, перечитав.

* * *

Крутов вызвал меня на другой день.

Вызвал вечером, и на столе у него на этот раз лежала не папка, а моя докладная — вернее, вторая копия, которую Прохоров переписал по моей просьбе.

Откуда она у него взялась, я спрашивать не стал.

— Ковалёв. Садитесь.

Я сел.

— Я прочёл, — он постучал пальцем по стопке. — Дважды. Первый раз быстро, второй медленно.

— И как, товарищ старший лейтенант?

— Плохо, — обронил он.

Я не ожидал.

— Что плохо?

— Всё хорошо, а одно плохо, — Крутов придвинул мне лист. — Вот, глядите. Страница шестая. «При выполнении всех операций каждым бойцом количество опасных действий равно числу бойцов, помноженному на число мин».

— Так точно.

— Ковалёв, вы понимаете, что вы тут написали?

— Обоснование метода.

— Вы тут написали, — проговорил Крутов очень отчётливо. — Что до вас в батальоне работали так, что число опасных действий было в восемь раз больше необходимого. Вы это написали чёрным по белому и подписали своей фамилией.

Он откинулся.

— А теперь скажите мне: кто у нас в батальоне за организацию работ отвечает?

Я помолчал.

— Командир батальона.

— Командир батальона, — подтвердил особист. — Майор Зотов. Который эту бумагу должен подписать и отправить наверх. То есть, по сути, доложить о себе самом.

— Он мне так и сказал.

— Он вам сказал вежливо, потому что он неплохой человек и потому что вы ему нравитесь, — Крутов сложил листы стопкой и выровнял. — А я вам скажу прямо: вы написали донос на своего комбата и сами этого не заметили.

Я сидел.

— Товарищ старший лейтенант, я не хотел…

— Я знаю, что вы не хотели, — он поднял руку. — В том-то и штука. Ежели бы хотели, вы бы написали хуже и осторожнее.

Он побарабанил по столу.

— И вот ещё что, покамест мы одни. Вы Прохорова своего берегите.

— В каком смысле?

— В прямом, — Крутов посмотрел на меня поверх бумаг. — Эта таблица на восьмой странице — она посерьёзнее всего остального. Её мальчишка составил по своей охоте, без приказа, и в ней написано то, чего у нас в отчётности нет и быть не может.

— И что?

— И то, что ежели наверху решат, что таблица неудобная, то спросят не с вас. С вас-то что взять, вы командир отделения. Спросят с того, кто считал.

Я похолодел.

— Товарищ старший лейтенант…

— Я вас не пугаю, — произнес он спокойно. — Я вам объясняю расстановку. Скорее всего, ничего не будет, потому что цифры хорошие и наверху их с удовольствием возьмут себе. Но вы про мальчишку помните.

Он побарабанил по столу.

— Я вам сейчас дам совет,