Крот Курской дуги - Денис Громов

И я ему объяснил.

Мы просидели на краю карьера часа полтора, покамест не стемнело, и за эти полтора часа Витюха Хлыстов задал мне больше умных вопросов, чем весь взвод за две недели.

Он спрашивал не «как», а «почему».

— Ковалёв, а вот ежели он думает, куда я не полезу, так он же меня знать должен. А он меня не знает.

— Он тебя не знает. Он вообще людей знает.

— Дык люди разные!

— Разные. А боятся одинаково.

Витюха подумал.

— Складно, — обронил он. — А ежели я не как все?

— Тогда ты живой.

Он посидел.

— Слышь, Ковалёв. А тот, который на хуторе, он на всех рассчитывал или на кого?

Я повернулся к нему.

Витюха глядел в темнеющее небо, обхватив колени, и лицо у него было не ехидное, а сосредоточенное, и я его таким первый раз видел.

— На умного, — ответил я. — Все шестнадцать были на дурака. А одна, промеж Сашки и второго, — на умного.

— Как это?

— Дурак побежит за телами. Умный не побежит и станет думать. А потом всё равно пойдёт, только медленно, и подойдёт с той стороны, откуда удобнее.

— И там она стоит, промеж двух наших, ровно посередине.

Витюха долго молчал, обхватив колени и глядя в темнеющее небо.

— Он, стало быть, и на меня рассчитывал, — выговорил он наконец. — Он же не знал, кто придёт. Он на всякого рассчитывал, кто придёт. И на дурака, и на умного.

— На всякого, Витя. Ему без разницы, кто придёт, ему важно, чтоб пришли.

Хлыстов подобрал камешек и швырнул его в карьер.

— Я его найду, — обронил он. — Не знаю как, но найду. Ты мне только скажи, когда чего узнаешь. Хоть через год скажи, я запомню.

* * *

На двенадцатый день пришёл Гурьев.

Пришёл злой, с бумагой в руке, и я решил, что сейчас будет скандал.

— Ковалёв!

— Я.

— Это чего у тебя тут? — он обвёл рукой карьер, где в тот момент ползали одиннадцать человек, а двое несли над ползущим плащ-палатку.

— Занятия.

— Занятия, — повторил Гурьев. — А кто разрешил?

— Никто.

— Ага, — он посопел. — А почему у меня в отделении второй день двоих нету на построении?

— Потому что они тут.

— Ага, — повторил сержант.

Он постоял, разглядывая карьер. Потом посмотрел на бумагу в руке, свернул её вчетверо и сунул в карман.

— Слышь, Ковалёв. А меня примешь?

К нам на карьер повадился ходить и Бабичев.

Он приходил не каждый день, вставал на краю, закладывал руки за спину и смотрел минут по двадцать.

Ни разу ничего не сказал.

Ни разу не запретил.

Один раз я поймал его взгляд и кивнул — так, по-уставному, как положено и он кивнул в ответ, аз атем ушёл.

А на пятнадцатый день он пришёл не один.

С ним был писарь — тот самый, которому в апреле отняли два пальца и который с тех сидел в штабе и рассказывал всем про занозу.

Они постояли на краю минут десять.

Потом писарь спустился, дохромал до меня и протянул листок.

— От лейтенанта.

Я развернул.

На листке было написано от руки, коряво, в две строчки:

«Занятия по подготовке личного состава проводятся в свободное от работ время под руководством к-ра 2 отд. Ковалёва. Тетрадь учёта завести. Списки посещающих вести ежедневно».

Ниже стояла подпись Бабичева и число.

Я поднял голову.

Лейтенант всё ещё стоял на краю карьера, заложив руки за спину, и глядел не на меня, а куда-то поверх — на дальний борт, где Тагир нёс плащ-палатку над ползущим Кузьмой.

— Товарищ лейтенант!

Он не обернулся.

— Товарищ лейтенант, а зачем списки?

— Затем, — обронил Бабичев, глядя в ту же сторону. — Что ежели это самодеятельность, то за неё отвечаю я один. А ежели это занятия по бумаге, то за них отвечает батальон.

Он повернулся и ушел.

— И вот ещё, Ковалёв, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Ты этот листок никому не показывай. Он у меня в двух экземплярах. Второй у писаря в деле, с сегодняшним числом.

* * *

Женя пришла в карьер двадцать восьмого июня.

Пришла с сумкой, потому что Прокудин рассадил ладонь о железку и за ней послали.

Перевязала, отправила его с наказом не мочить — и осталась.

Села на край, свесив ноги, и стала смотреть, как ливенские ползают по полосе.

— Ты чего это устроил?

— Школу.

— И кто ж тебе разрешил школу заводить? Комбат? Бабичев?

— Никто.

Она пожевала травинку и поглядела вниз, на полосу.

Помолчала.

— Знаешь, сколько за июнь через меня сапёров прошло?

— Не знаю.

— Девятнадцать. Из них четверо насмерть. Я за этот месяц столько кистей перевязала, что теперь во сне их вижу. Всё одно и то же снится: рука лежит, а человека нету. И я эту руку куда-то несу и не знаю куда, и все на меня глядят, а я не знаю куда.

Я молчал.

— Ты вот этих учишь, — она кивнула на полосу. — Это хорошо, ты не думай, я не в укор. Только их четыре десятка, а в батальоне двести.

— Знаю.

— И что?

Я посмотрел на неё.

— И то, что не сорок человек учить надо. Порядок менять надо.

— Порядок, — повторила Женя и хмыкнула. — Ну-ну. Ты, Ковалёв, соображаешь вообще, кто ты такой? Ты красноармеец. Тебе девятнадцать лет и три недели службы. А порядок тут не комбат ставит, порядок тут из Москвы спускают.

— Соображаю. И всё равно буду.

Она долго на меня смотрела.

— Ковалёв, — обронила она наконец. — А тебе никто не говорил, что ты странный?

— Говорили. Двое.

— Ну вот я третья.

Она помолчала, глядя вниз, где Кузьма объяснял Фролу про грибы, размахивая щупом.

— Ты знаешь, чего они про тебя говорят? — спросила вдруг.

— Не знаю.

— Говорят, что тебя контузило и ты после этого стал всё понимать.

Я усмехнулся.

— А ты как думаешь?

— А я думаю, что от контузии дурными делаются, а не умными, — отрезала Женя. — Я, Ковалёв, за год двадцать контуженных перевязала. Ни один из них умнее не стал. Один заикаться начал, второй имя своё забыл на неделю, третий до сих от резкого звука приседает.

Она повернулась ко мне.

— Так что ты мне про контузию не рассказывай. Ты её старшине рассказывай, он старый и добрый.

— А тебе что рассказывать?

— А мне ничего, — обронила она и поднялась. — Мне и не надо. Мне, знаешь, всё равно, откуда у тебя это взялось. Мне важно, чтоб у тебя в июле в санчасть