Крот Курской дуги - Денис Громов

— Считал. Я, Ковалёв, каждую ночь считаю. Ложусь и считаю. Только я из этого счёта ничего сделать не могу, потому что мне сверху дают метраж, а не людей.

Он поискал среди бумаг, вытянул один лист и подтолкнул ко мне через стол.

— Хорошо. Не поедешь.

— Спасибо, товарищ майор.

— Не спеши благодарить, — Зотов сел обратно и придвинул к себе бумаги. — Ты вот чего учти, Ковалёв, покамест молодой. Когда тебе второй раз такое предложат, ты уже не откажешься.

— Почему?

— Потому что первый раз отказываются из упрямства, — обронил он. — А второй раз человек уже понимает, чего он теряет. И тогда либо соглашается, либо ломается.

Он поглядел на меня.

— И то и другое плохо. Ты уж постарайся, чтоб второго раза не было.

— А как?

— А никак, — комбат пожал плечами. — Оно от тебя не зависит.

— Не благодари, — он кивнул на лист. — Читай.

Я взял.

Вторая половина письма Северцева. Написано от руки, мелко, узкими строчками, тем же почерком, каким он подписывал ящики.

«Тов. майор, в случае если т. Ковалёв по каким-либо причинам не может быть откомандирован, прошу обязать его в срок до 10 июля изложить письменно порядок производства работ, применяемый им в отделении, с указанием распределения обязанностей, норм времени и способа ведения формуляра. Изложенное намерен доложить начальнику инженерных войск армии».

Я поднял голову.

— Он знал, что я откажусь. Он эту половину письма заранее написал, до ответа.

Зотов хмыкнул.

— Он умный, Северцев. Он ещё в апреле мне говорил, что мы не так работаем. Приехал, посидел два дня, поглядел и сказал.

— А вы?

— А я его послал, — обронил комбат просто. — Не грубо, вежливо. Сказал: товарищ капитан, дайте мне людей, сроки и бумагу — и я вам буду работать хоть по-научному, хоть с оркестром.

— А он?

— А он сказал, что бумагу даст, — Зотов невесело усмехнулся. — И дал, между прочим. Двадцать листов прислал в мае, я их писарю отдал.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Пиши, — велел он. — Только я тебе сразу скажу, чтоб ты потом не обижался и за спиной меня не костерил.

— Слушаю.

— Я это не подпишу.

Я молчал.

— Не потому, что не согласен, — продолжал Зотов. — А потому, что ежели я под это подпишусь, то первый вопрос ко мне будет не «как хорошо придумано», а «а раньше вы, товарищ майор, чем занимались?». И второй вопрос: «Отчего у вас в батальоне месяц работали неправильно и вы наверх не доложили?»

Он развёл руками — большими, красными, с толстыми пальцами.

— Понимаешь механику?

— Понимаю, — и я правда понимал.

— Вот и хорошо, — он встал. — Напишешь — принесёшь. Я прочитаю. Дальше поглядим.

— На что поглядим, товарищ майор?

Он посмотрел на меня сверху.

— На цифры.

Он обошёл стол и остановился напротив.

— Ты мне вот что принеси, Ковалёв. Не рассуждения. Рассуждений наверху своих девать некуда, там на каждое твоё рассуждение три готовых лежит. Ты мне принеси две недели по своему отделению и две недели по любому другому. Рядом. В столбик.

— Понял.

— Тогда, — обронил Зотов. — Тогда я, может, и подпишу. Цифру наверху читают. Цифру нельзя переспорить, её можно только перепроверить, а перепроверять никто не любит, потому что для этого работать надо.

Крутов проводил меня до улицы.

Мы вышли из погреба на свет, и он остановился, щурясь и доставая папиросы.

— Ковалёв.

— Я.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Отказался от перевода.

— Вы отказались от перевода в штаб армии за неделю до наступления, — он прикурил, прикрывая ладонью. — Я за два года службы такого не видел ни разу. Люди в тыл зубами рвутся. У меня, между нами говоря, половина работы из этого и состоит: разбирать, кто как рвётся и какими способами.

— Я не в тыл рвусь.

— Я заметил, — он выпустил дым в сторону. — И вот это для меня, честно сказать, страннее всего остального. Страннее ваших рук, ваших слов и вашего почерка.

Я промолчал.

— Ковалёв, — Крутов посмотрел на меня. — Я вам сейчас скажу одну вещь, а вы её не повторяйте.

— Слушаю.

— Я про вас думаю уже три недели, — он затянулся. — И у меня две версии. Первая: вы очень способный мальчик, которого крепко приложило и у которого от этого что-то в голове сдвинулось в хорошую сторону. Такое бывает, я в книжках читал.

— А вторая?

— А вторая мне не нравится, — произнес он. — И я её вам не скажу.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

— Идите. Пишите свою бумагу.

* * *

Писать я сел в тот же вечер и сразу упёрся.

Разложил северцевскую бумагу на перевёрнутом ящике, взял карандаш — и понял, что не могу.

Дело было не в пальцах. Пальцы к тому времени зажили, ногти отросли, распухший сустав сгибался.

Дело было в почерке.

Схему я нарисовать мог. Они все чертят по-разному, там это в глаза не бросается. Закорючку под протоколом накорябать мог. А три-четыре страницы связного текста — это уже документ, и документ пойдёт в инженерный отдел армии, а копия ляжет в батальоне.

И рядом, в моём деле, лежит заявление из елецкого военкомата от сентября сорок второго.

Крутов сравнит.

Он не удержится. Он не сможет не сравнить, у него профессия такая, и он мне только что честно сказал, что у него две версии.

Я просидел над чистым листом полтора часа.

Потом позвал Прохорова.

Мишка пришёл, поправляя очки, и остановился в двух шагах, как всегда.

— Товарищ командир отделения?

— Садись.

Он сел на землю, подобрав ноги.

— Миша, ты сколько классов кончил?

— Десять.

— Почерк хороший?

Он растерялся.

— Ну… учительница хвалила. Мария Антоновна. Она говорила: Прохоров, у тебя рука поставлена, тебе бы в чертёжники.

— Покажи.

Он взял карандаш и вывел на клочке: «Прохоров Михаил Сергеевич».

Красиво вывел. Ровно, с наклоном, с той школьной чистотой, которая была у людей, учившихся до войны по прописям.

— Отлично. Будешь писать.

— Чего писать?

— Всё. С сегодняшнего дня и, ежели повезёт, долго.

Я подвинул к нему листы.

— Я говорю, ты записываешь. Говорю я не всегда складно — складывай сам. Ежели не понял, переспрашивай сразу, не жди, покамест я договорю.

Прохоров посмотрел на бумагу — настоящую, белую — и осторожно потрогал её пальцем.

— А почему не сами?

Тут я решил не врать.

— Потому что рука у меня плохая. А бумага пойдёт в штаб армии. Там на кривой почерк глядят раньше, чем на смысл.

Он подумал.

— Понял, — Мишка снял очки, подышал на них и протёр подолом. — Диктуйте.

И не спросил больше ничего.

Он вообще, я