Крот Курской дуги - Денис Громов

Третья вещь была самая трудная, и я её не объяснял словами, потому что словами она не объясняется.

Я их учил останавливаться.

Человек, который щупает, всегда торопится. Не потому, что ему велели, а потому, что стоять на четвереньках неудобно, солнце печёт, спина ноет, и хочется, чтоб уже кончилось. И он начинает тыкать чуть реже, чуть быстрее, чуть небрежнее — и сам этого не замечает, потому что каждое следующее движение отличается от предыдущего на ничтожную малость.

Я их ловил на этом.

Ставил рядом человека с палочкой и велел ему считать вслух тычки — не быстро, а ровно, как метроном. И тот, кто полз, обязан был попадать в счёт.

Первые полчаса они бесились.

— Ковалёв, да не могу я под счёт!

— Можешь.

— Дык он у меня сбивается!

— Это не он сбивается. Это ты.

К концу третьего дня они попадали в счёт все, кроме Степана, который вообще не имел никакого чувства ритма и которого я в итоге поставил считать за других — и он оказался лучшим счётчиком в отделении.

Сперва пришли двое из первого отделения — просто поглядеть, потому что делать было нечего. Постояли на краю, покурили, покомментировали.

— Гля, как он щуп держит.

— Как?

— Наискось.

— Дык он его боком тычет!

— А ты попробуй.

Тот, который «а ты попробуй», спустился и попробовал. Прошёл полосу за час и нашёл шесть, и потом сидел на краю карьера и молчал минут двадцать, и я его не трогал.

На четвёртый день пришло семеро.

На пятый — четырнадцать.

Никакого приказа на это не было. Ничего не согласовывалось и нигде не записывалось. Люди приходили в свободное время, которого у них не имелось, и ползали по песку под палящим солнцем, потому что им этого хотелось.

А ползать по песку под июльским солнцем — это, я вам скажу, удовольствие своеобразное.

Песок к полудню раскалялся так, что на нём можно было греть чай. Локти обжигало через гимнастёрку. Пот заливал глаза и не вытирался, потому что руки были в песке. Через час работы человек становился серый с ног до головы, а через два начинал ругаться сам с собой вслух.

— Ковалёв! — орал снизу Фрол, лёжа враскоряку. — Ковалёв, а можно я тень какую сделаю?! У меня уж локти горят!

— Делай из чего хочешь, только полосу не заслоняй.

Он сделал.

Натянул на два колышка плащ-палатку — и на следующий же день его тень стала предметом раздора, потому что все хотели работать под ней и никто не хотел на солнце.

Спор разрешил Прокудин.

— Дык давайте её двигать, — предложил он. — Вон по полосе и двигать, за тем, кто ползёт. Двое держат, третий ползёт. И тень будет, и не подерёмся.

Так у нас появился ещё один номер расчёта, которого нет ни в одном наставлении на свете: двое, которые несут над сапёром плащ-палатку.

Витюху я потом на этой должности видел трижды, и трижды он ворчал, что его, ефрейтора, приспособили в опахальщики к персидскому царю.

Прокудин находил девятнадцать из двадцати.

Он дошёл до девятнадцати за четыре дня и на этом встал намертво.

Двадцатую я закопал под старым кострищем — там, где земля черна, рыхла и вся в углях, и куда никто не полезет, потому что глаз это место проскакивает.

Он искал её пятый день.

Ходил по полосе, находил девятнадцать, садился на песок и глядел на кострище минут по десять.

— Гаврилыч, — не выдержал я на пятый день. — Ты чего на угли смотришь?

— А то, что двадцатой нету, а вы говорите — двадцать.

— И?

— И, стало быть, она в единственном месте, куда я не лазаю.

— Так лазай.

— Дык там же кострище! — взорвался он. — Там же костёр жгли! Туда ж никто ничего не положит, там же земля битая, там уголь!

— А ты положил бы?

Прокудин открыл рот.

Посидел.

Закрыл.

Потом медленно, тяжело поднялся, подошёл к кострищу, встал на четвереньки и стал разгребать угли ладонью.

Через минуту он её нашёл.

И сел прямо в золу.

И заплакал — сорокапятилетний мужик, печник, отец троих детей, у которого руки как лопаты.

— Ты чего? — перепугался Гриша.

— Ничего, — отозвался Прокудин, не поворачиваясь. — Ничего. Пыль в глаз попала.

Все замолчали и отвернулись, и никто ему потом ни разу этого не припомнил.

Он посидел минуты три.

— Двадцать восемь лет печи клал, — проговорил он наконец, ни к кому не обращаясь. — И всё думал: главное — руку набить. Чтоб рука сама знала. Я на это двадцать восемь лет положил.

Он вытер лицо рукавом, размазав золу.

— А оно вон как выходит. Оно, стало быть, не в руке дело.

— А в чём? — тихо спросил Прохоров.

— А в том, — Прокудин повернулся к нему. — В том, парень, что я нынче пять дней подряд ходил и не находил. И не потому, что не умею. А потому, что решил, будто там быть не может.

Он поднялся, отряхнул зад от золы.

— Вот это, ребята, и есть главное, — заключил он. — Не «где может лежать», а «где я решил, что не может».

Я стоял и слушал.

И понимал, что за пять дней старый печник дошёл своим умом до того, что я собирался объяснять им месяц, — и объяснил это гораздо лучше, чем объяснил бы я.

— Гаврилыч, — окликнул Фрол с края полосы. — А ежели у него везде так? Ежели он завсегда туда кладёт, куда мы не полезем?

— А не бывает завсегда, — отозвался Прокудин, обтирая руки. — Ежели б он завсегда так делал, мы б через месяц привыкли и стали бы лазать именно туда. И он бы это знал и стал бы класть обратно на видное.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Товарищ командир отделения. Я верно говорю?

— Верно, Иван Гаврилыч.

— Стало быть, оно как? — не понял Фрол. — Стало быть, гадай не гадай?

— Стало быть, гляди в оба, — отрезал печник. — И не решай наперёд.

Он подошёл ко мне, держа найденную коробку в ладонях, будто птицу.

— Товарищ командир отделения, а вы её мне отдайте.

— Зачем?

— Дык на память, — смутился он. — Я её домой отвезу, когда война кончится. И детям покажу.

— Она ж пустая.

— Так и хорошо, что пустая, — обронил Прокудин. — Я ж не мину везти буду. Я, ежели хотите знать, дурость свою повезу. Чтоб глядеть на неё и помнить.

Я отдал.

Он завернул её в тряпицу, сунул за пазуху и потом всё лето таскал с собой, и я это точно знаю, потому