Крот Курской дуги - Денис Громов

— А ежели один?

— А ежели ставит один, который умеет, — тогда возможность одна. Одна на всё отделение, и она у меня в руках.

Прокудин долго молчал, глядя на мои палочки.

Потом присел на корточки и провёл по земле пальцем — рядом с моими палочками, свою черту.

— Мы так на кладке делаем, — обронил он. — На большой кладке, ежели артелью. Один месит, один подаёт, один кладёт. Класть даём одному, самому рукастому.

— Почему?

— А потому, что ежели все класть будут, то шов пойдёт разный. У всякого рука своя, и это видать, — он поднял голову. — А тут, стало быть, у нас шов — это жизнь.

— Стало быть, так.

Печник посидел на корточках, глядя на палочки.

— Хитро, — заключил он наконец.

— Не хитро, Иван Гаврилыч. Просто.

— Просто, — согласился он. — Простое-то оно завсегда хитрее всего. Я, знаете, тридцать лет печи кладу, и самое трудное в них — не свод и не дымоход. Самое трудное — под. Он же ровный, чего в нём хитрого. А вот попробуй его ровно сделать.

Панкратов, всё это время стоявший за моей спиной у угла землянки, повернулся и ушёл, не сказав ни слова.

* * *

Вышли в половине одиннадцатого.

Первые полчаса были — хоть плачь.

Прокудин копал не там, где надо, потому что шнур ему было плохо видно. Ливенские путались под ногами и один раз наступили ему на руку. Тагир принёс ящик и поставил его так, что через него чуть не грохнулся Гриша. Прохоров дважды сбился со счёта и один раз уронил карандаш в темноте, и мы искали его вчетвером минуты четыре, потому что второго не было.

— Товарищ командир отделения, — шептал он в отчаянии, шаря по траве. — Товарищ командир отделения, я его найду, вы не думайте, я счас…

— Найдёшь.

— А ежели не найду?

— Тогда будешь зарубки на палке делать.

— Дык у меня палки нету!

— Миша, — не выдержал я. — Ты карандаш ищи, а не разговаривай.

Карандаш нашёл Тагир.

Он ничего не сказал, просто подошёл, наклонился и поднял его из-под ноги Прохорова, где тот лежал всё это время.

Хлыстов, проходивший мимо со своим отделением, остановился и с наслаждением поглядел на это безобразие.

— Ковалёв, — окликнул он громким шёпотом. — Ты чего это, артель открыл?

— Открыл.

— И как называется? «Красный лапоть»?

— Пока не придумал.

— Ты придумай, я в пай войду, — он присел рядом на корточки. — Слышь, а работать-то когда начнёшь? А то до утра-то недолго осталось.

— Работаю.

— Ага. Вижу, — он поднялся, отряхнул колени. — Ну, бог в помощь. Ты хоть норму дай, а то Гурьев на тебя такое напишет, что до Москвы дойдёт.

И ушёл, посмеиваясь.

* * *

К полуночи мы приладились.

К часу ночи это уже была работа.

Я до сих помню тот ритм. Прокудин впереди — шорох, три коротких удара лопатой, шорох, «готово». Я на коленях — руки, земля, полминуты, «дальше». Гриша сзади — шелест, шлепок ладонью, «есть». Прохоров бормочет цифру себе под нос.

И над всем этим — тёплая ночь, донник, комары, редкие ракеты слева и дежурный пулемёт, который бил куда-то в сторону раз в двадцать минут.

Мы вошли в темп.

Есть такая штука — темп. Это когда перестаёшь считать время. Ты делаешь одно и то же движение, оно уже не требует головы, и голова освобождается.

К часу ночи я перестал глядеть на руки.

Руки работали сами: ладонь в лунку, проверить дно на камень, поставить, придержать, отпустить. Прокудин копал ровно и с одинаковой глубиной — я через полсотни штук перестал проверять за ним дно, потому что он ни разу не сделал мельче или глубже.

Печник, ежели он настоящий печник, вообще человек полезный. У него в руках сидит мерка. Он тебе на глаз положит кирпич с точностью до миллиметра и не поймёт, чему ты удивляешься.

— Гаврилыч, — окликнул я на сотой. — Ты глубину чем меряешь?

— Дык рукой.

— А как?

— Обыкновенно, — он не переставал копать. — Я лопату до сих вот пор загоняю, до этого места на черенке. Она у меня об это место потёрлась, я по ней и гляжу.

— Ты её нарочно потёр?

— Не-е. Само.

Я посветил на его лопату — не фонарём, спичкой, прикрыв ладонью.

На черенке действительно был потёртый поясок. Ровный, аккуратный, вытертый большим пальцем за две недели.

— Гаврилыч.

— Ну?

— Ты завтра ливенским покажи это место. И вели им свои так же пометить.

— Дык у них само потрётся.

— За две недели потрётся. А им завтра копать.

Прокудин подумал.

— Верно, — согласился он. — Я им ножом надрежу.

За ту ночь я передумал больше, чем за все три недели до неё.

Про то, что вся эта война устроена как громадная стройка, на которой прораб орёт «давай-давай», а техника безопасности написана кровью и никем не читана.

Про Северцева и его «удобное для нас с вами кладут».

И про человека с буквой «Н», который в марте сидел в кирпичном погребе, писал углём на своде красивые готические буквы и совершенно точно знал, что их прочтёт кто-то вроде меня.

Около двух ко мне подполз Гриша.

Он к тому времени приладился так, что успевал за мной с запасом, и от избытка времени начал скучать.

— Петь.

— Ну?

— А чего мы всё одно и то же ставим?

— В смысле?

— Дык у нас в ящиках все одинаковые. Дощатые. А у немца, ты говорил, разные бывают.

Я приостановился.

— Ты откуда знаешь, что я говорил?

— Дык вы со старшиной в овражке говорили, а я рядом сидел, — отозвался он безмятежно. — Я всё слыхал. Про тарелку слыхал и про прыгающую.

— И чего ты понял?

— А то и понял. Ежели у них разные, а у нас одинаковые, — стало быть, они выбирают, а мы нет.

Я лёг на бок и посмотрел на него.

Восемнадцатилетний деревенский парень, четыре класса, всё богатство — пилотка набок и облупленный нос.

— Гриша, а на что оно им, выбирать-то? Мина она и есть мина.

— Ну как зачем, — он завозился, устраиваясь. — Ты вот когда рыбу ловишь, ты ж не на всякую одну наживку кладёшь. На карася одно, на щуку другое. А ежели у тебя одна наживка на всё — ты и наловишь чего попало.

— Складно.

— Дык это ж не я придумал, — смутился он. — Это дед мой говорил.

Я лежал в мокрой траве и думал, что за два дня меня второй раз поправил человек, у которого нет никакого образования, кроме деревенского.

И что это, вообще говоря, самое лучшее, что