Крот Курской дуги - Денис Громов

Он почесал за ухом.

— Дык… двое. Одного бомбой, ещё в сентябре. А второй заболел и помер.

— Двое за год, — повторил я. — А в этом батальоне за один июнь — сорок один.

Ливенские переглянулись.

— Сколь? — переспросил Кузьма, самый молчаливый из троих.

— Сорок один.

— Из скольких?

— Из двухсот восьмидесяти.

Стало тихо.

Прокудин пошевелил усами, посчитал что-то про себя, глядя в землю, и поднял голову.

— Товарищ командир отделения, а немец-то тут при чём?

— А немец, Иван Гаврилыч, взял из этих сорока одного одиннадцать.

— А остальных тридцать?

— Работа взяла.

Я обвёл их глазами.

Шесть человек. Средний возраст под тридцать пять. Ни единого дня подготовки. Через неделю каждый из них будет ночью, в темноте, на четвереньках, ставить в грунт вещь, которая убивает.

— Иван Гаврилыч.

— Я.

— Ты печь когда кладёшь — сколько раз проверяешь, прежде чем свод замкнуть?

Прокудин поднял брови.

— Дык это… три раза, не меньше. А то и четыре, ежели дым сложный. Печь, она обиды не прощает: раз напортачил — потом всю зиму дымить будет, и хозяин тебя всю зиму костерить.

— А ежели хозяин торопит?

— Хозяин завсегда торопит, — вздохнул печник. — Хозяин с первого дня торопит. Я на это одно отвечаю: торопить будешь — приду через год перекладывать, и уж тогда за свой счёт.

— Вот, — я кивнул. — Вот и запомните все. Тут так же. Только тут не дымит.

Фрол хотел что-то сказать и не сказал.

А Степан — тот, что стоял с краю и до сих не открывал рта, — вдруг подал голос:

— Товарищ командир отделения. А правда, что тут человек кричал на поле и до него дойти не могли?

— Правда.

— И долго кричал?

— Часа полтора. Потом перестал.

— Помер?

— Нет. Вынесли.

Степан переступил с ноги на ногу.

— Дык нам в обозе рассказывали, что не вынесли. Говорили, до утра лежал и помер, а сапёры стояли и глядели.

— Я его выносил, — обронил я. — Он живой. Его в Елец отправили. Без ноги, но живой.

Ливенские переглянулись во второй раз, уже иначе.

— Так это вы, что ль? — переспросил Кузьма.

— Я и санинструктор.

— Дык нам говорили, что там сапёр какой-то… — Фрол осёкся. — Ну, из старых. Опытный, годов сорока.

— Мне девятнадцать, — отозвался я. — И я в батальоне три недели. Я тут младше вас всех, ежели по службе считать.

Наступила пауза, которую я потом много раз вспоминал.

Потому что до этой минуты они смотрели на меня как на молодое начальство, которому не повезло и которое надо перетерпеть. А после стали смотреть иначе, и я даже объяснить не мог, в чём разница, но она была огромная.

— Ясно, — заключил Прокудин за всех. — Ну, стало быть, будем работать. Ты, Фрол, языком-то поменьше, а слушай побольше.

* * *

Панкратова я нашёл вечером у кухни.

Он сидел на ящике с котелком на коленях и обстоятельно ел, не спеша и вылавливая ложкой то, что погуще.

— Товарищ старшина. Мне сутки нужны.

— На что?

— Учить.

Он поставил котелок на землю.

— Нету суток.

— Ерофей Ильич.

— Нету, Петя. — Он поглядел на меня снизу вверх, без всякого выражения. — Комбат вчера в штабе армии был. Знаешь, чего ему там сказали?

— Чего?

— Что с двадцать пятого числа норма поднимается. На треть.

Я стоял и молчал.

— Ночью выходим, — прибавил старшина. — Все три взвода. Полтора километра по фронту.

— С этими?

— С этими. — Он взял котелок обратно и постучал ложкой о край. — Ты, командир отделения, давай думай. Ты у нас теперь умный, тебя приказом назначили.

Думал я до вечера.

Сидел за землянкой на перевёрнутом ящике, грыз соломину и перекладывал в голове то, что имел.

Восемь человек, из которых семеро в глаза не видели мины. Одну ночь. Метров четыреста на отделение. Норму, поднятую на треть. И полную невозможность кого бы то ни было хоть чему-нибудь обучить.

И ещё одну мысль, простую до неприличия, которую в первой жизни знал всякий, кто хоть раз командовал расчётом.

Ежели человека нельзя выучить всему — надо устроить так, чтоб ему не пришлось делать всё.

Я собрал их и посадил кружком на траву.

— Слушать сюда. Нынче ночью выходим ставить. Норма на отделение — четыреста штук.

Мишка Прохоров судорожно поправил очки.

— Четыреста…?

— Четыреста. Теперь про то, как мы это сделаем.

Я подобрал прутик и провёл на земле линию.

— Раньше как делалось? Растянулись по шнуру, и всяк сам себе: копает, ставит, засыпает, приминает, идёт дальше. Каждый делает всё.

— Ну, — подтвердил Фрол. — А как ещё-то?

— А мы так делать не будем.

Я разделил линию поперечными чёрточками.

— Работаем в четыре руки, как на кладке. Прокудин идёт первым и копает лунки. Только копает. Ничего больше руками не трогает — ни ящика, ни мины, ничего.

— Ага, — обронил Прокудин.

— За ним иду я. Ставлю. За мной идёт Соловьёв — засыпает и приминает.

— А мы? — не выдержал Прохоров.

— А ты, Миша, идёшь последним с бумагой и карандашом и считаешь.

Он захлопал глазами.

— Чего считаю?

— Всё. Сколько поставили, в каком ряду, сколько шагов от начала, где начало и где конец, какой шаг между рядами. Ты у нас грамотный, десять классов.

— А зачем?

— А затем, что через две недели по этому полю пойдут наши. И придём его снимать мы же. И вот тогда твоя бумажка будет стоить дороже, чем весь этот батальон вместе с лошадью.

Прохоров сглотнул и полез в карман за карандашом, будто прямо сейчас.

— Юсупов.

Тагир поднял голову.

— Ты таскаешь ящики. От повозки к линии и обратно. Больше ничего.

— Да, — обронил Тагир.

— Вы трое, — я повернулся к ливенским, — работаете с Прокудиным. Он копает, вы за ним подчищаете дно и держите вешки. И смотрите, как он копает. Через три ночи будете сами.

Наступила пауза.

— Товарищ командир отделения, — Прокудин потоптался и оглянулся на своих. — А выходит, что ставить будете вы один?

— Я и Соловьёв.

— Так это ж… — Он пошевелил усами. — Так это ж вы всю ночь один за всех под смертью ходить будете. Не по-людски как-то выходит.

— Наоборот, Иван Гаврилыч.

— Это как наоборот?

Я взял прутик и нарисовал на земле восемь палочек.

— Гляди. Ежели ставить будут восемь человек, из которых семеро не умеют, — сколько за ночь будет случаев, когда чьи-то неумелые руки лезут туда, куда не надо?

Прокудин посчитал глазами.

— Восемь, — определил он. — Да не по разу, а по многу разов. На каждую штуку по разу.

— На каждую штуку по разу, — подтвердил я. — Четыреста штук — это восемь человек, помноженных на… — Я махнул рукой. —