Крот Курской дуги - Денис Громов

Гриша тихо охнул.

— Значит, идём сбоку, — продолжал Северцев, будто и не слышал. — Погреб кирпичный, свод старый, дореволюционной работы, на извести. У всякого погреба есть вход. Найдите мне вход.

Вход нашли на второй час.

Со двора третьей избы, заваленный обгорелым срубом и присыпанный сверху землёй. Немцы не поленились сделать это так, чтобы выглядело естественно: венцы лежали ровно так, как падают венцы при пожаре.

Почти.

— Ерофей Ильич, — позвал я. — Гляньте на нижнее бревно.

Панкратов глянул.

— Пилено, — определил он.

— Пилено. А пожар пилой не работает.

Северцев подошёл, присел, потрогал спил ногтем и вдруг тихо, себе под нос, произнёс:

— Ах ты какой аккуратный. Ах ты умница.

— Товарищ капитан?

— Ничего, ничего. — Он поднялся. — Разбираем.

Завал разбирали сутки.

Разбирали руками, по одному бревну. Каждое обвязать верёвкой, отойти на тридцать метров, тянуть.

Северцев стоял в стороне и считал вслух.

Я сперва не понял зачем, а потом сообразил: он считал, чтобы люди не спешили. Ровный счёт со стороны задаёт темп надёжнее любого окрика, потому что на окрик человек огрызается, а под счёт подстраивается сам, не замечая.

— Ра-аз… два-а… три-и… Тянем.

Бревно ползло, кроша обугленную кору.

— Стоп. Осмотр.

Я подходил, смотрел, возвращался.

— Чисто.

— Следующее.

Дважды было не чисто.

Первый раз — проволочка под нижним венцом, привязанная к бревну так, что стронешь бревно — потянешь её.

Второй раз — то, чего я до этого не видел ни разу: тонкая пластинка под концом бревна, придавленная его весом.

Я лежал перед ней на животе, светил трофейным фонариком с синим стеклом и минуты две не мог сообразить, что вижу.

Северцев подполз, посмотрел и произнёс только:

— Ага.

— Что «ага», товарищ капитан?

— На разгрузку, Ковалёв. Покамест давит — молчит. Уберёшь груз — сработает.

Я вспомнил, как утром мы едва не потянули это самое бревно первым, потому что оно лежало удобнее всех и торчало концом наружу.

— Товарищ капитан.

— Ну?

— А вы почему его первым не велели тянуть?

Северцев поправил очки указательным пальцем.

— Я его не то чтобы не велел. Я вообще никогда не тяну то, что лежит удобно.

— Почему?

— Потому что удобное для нас с вами кладут. — Он пожал плечами. — Специально кладут, чтоб мы за него взялись. А неудобное — оно само так легло, ему до нас дела нет.

К вечеру вторых суток вход открыли.

Полукруглая кирпичная арка, забитая землёй по грудь. За ней темнота и холодный сквозняк, пахнущий погребом: сырой глиной, картофельной гнилью и ещё чем-то кислым и знакомым, чего я сперва не признал.

Потом признал.

Тол.

— Значит, так, — Северцев снял планшет и передал его Бабичеву. — Пойду я.

— Товарищ капитан, — подал голос я.

— Что такое?

— Со мной.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Ковалёв, вы сегодня восемнадцать часов на ногах.

— А вы двадцать два.

Северцев неожиданно улыбнулся.

Улыбка у него оказалась быстрая, смущённая, совсем не начальственная — будто его на чём-то поймали и ему стало неловко.

— Логично, — признал он. — Идёмте. Только уговор: вы там ничего не трогаете, вообще ничего, даже локтем. Вы там смотрите.

— А вы?

— А я тоже смотрю, — обронил он. — Я, Ковалёв, второй день ничего не трогаю. Я вообще предпочитаю сперва месяц смотреть, а потом минуту трогать, только мне месяца никогда не дают.

* * *

Спускались вдвоём.

Панкратов остался у входа с верёвкой, обвязанной вокруг моего пояса, и вид у него при этом был такой, что лучше бы он ругался вслух.

Погреб оказался большой.

Метров пятнадцать в длину, три с половиной в ширину, с кирпичным сводом — старая, хорошая работа. Свод держал, хотя изба над ним сгорела дотла.

И он был полон.

Ящики стояли рядами от пола до половины свода, по обе стороны от узкого прохода посередине. Штабель слева, штабель справа, между ними метр.

Северцев поднял «летучую мышь» повыше.

Свет пополз по доскам, по чёрным готическим буквам на боках, по выжженным клеймам с орлами.

— Господи боже, — проговорил капитан очень тихо.

Он редко поминал Бога. Раза три за всё время, что я его знал, и все три раза я запомнил.

Мы пошли по проходу — медленно, глядя под ноги и по сторонам. Я держал фонарик, он лампу.

— На пол смотрите, — обронил он и я кивнул.

Я смотрел на пол. Земляной, утоптанный, и по нему шла светлая полоса посередине — тропинка, натоптанная многими ногами за много ходок.

Носили долго. И носили спокойно, не торопясь.

На середине погреба Северцев остановился.

— Вот.

Я поднял голову.

Прямо над нами, в своде, между кирпичей были заведены доски — те самые плахи настила. Дорога проходила ровно тут. Я мысленно отсчитал шаги от околицы и понял, что стою под шестьдесят четвёртым.

— Товарищ капитан. А зачем они настил положили? Свод бы и так выдержал.

— Не выдержал бы, — качнул головой Северцев. — Свод рассчитан на телегу с сеном. А по дороге пойдут гаубицы, а гаубица — это две с половиной тонны на ось.

Он поднял лампу выше.

— Они его усилили. Понимаете? Они не просто дорогу заминировали. Они её починили и укрепили, чтобы она гарантированно выдержала полк — и провалилась ровно тогда, когда надо.

Я стоял под пятнадцатью шагами дороги, между двух штабелей, и чувствовал, как по спине идёт холодная полоса.

— Тут инженер работал, — выговорил я.

— Тут работал очень хороший инженер, — поправил Северцев.

Мы прошли погреб до конца и вернулись.

Ни проводов, ни ящика с механизмом, ничего, что бросалось бы в глаза.

— Ищем завтра, — решил капитан. — С людьми и при свете. Нынче только смотрим.

Он повернулся к выходу.

Я поднял фонарик — просто чтоб напоследок окинуть свод, — и луч скользнул по кирпичу над дальним штабелем.

— Стойте, товарищ капитан.

— Что такое?

— Свет сюда дайте. Вон туда, повыше и левее.

Северцев поднял лампу.

На кирпичах, на высоте человеческого роста, в дальнем углу, было написано.

Углём. Три строки. Буквы аккуратные, ровные, с наклоном, готические, выведенные не спеша — так пишет человек, которому некуда торопиться и который любит, чтоб получалось красиво.

Под тремя строками стояла дата и что-то вроде росчерка.

Мы стояли и смотрели.

— Вы по-немецки читаете? — спросил я.

— Плохо. А готический шрифт — совсем скверно. У меня в институте один семестр был, и тот я прогулял, о чём с тех жалею примерно каждый месяц.

— Что тут написано?

Он приблизил лампу почти вплотную, сощурился и стал водить пальцем по воздуху под строчками.

— Дата, — определил он. — Девятое марта