Крот Курской дуги - Денис Громов

Тишина сделалась другого качества.

В строю кто-то отчётливо охнул.

— Ты, Ковалёв, — проговорил лейтенант. — Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты у комбата лишние сутки просишь. У комбата, которому самому в затылок дышат.

— Так точно.

— А ежели не откроешь?

— Тогда вам будет всё равно, товарищ лейтенант. Меня уже не спросят.

Он смотрел на меня очень долго. Веко у него дёрнулось два раза.

Потом повернулся и пошёл к землянке. У самого входа остановился, не оборачиваясь.

— Трое суток, — уронил он в бревенчатую стену. — Под мою ответственность. Панкратов, отбирай людей.

* * *

К хутору вышли в тот же вечер.

Идти было шесть километров по балке — так, чтобы не светиться на открытом пространстве и шли мы вчетвером: Панкратов, я, Гриша и, к моему полному изумлению, Хлыстов.

— А ты чего? — спросил я его на первом привале.

Витюха сплюнул под ноги.

— Старшина взял.

— Зачем?

— А затем, — выговорил он вдруг зло и хрипло. — Что в первой группе мой земляк был. Сашка Черных. С одной улицы росли, через два дома. Он у меня на свадьбе гулял, гармонь таскал, тульскую, у него отец с германской привёз.

Он отвернулся и стал перематывать обмотку, хотя она у него не съезжала.

Больше он за всю дорогу не сказал ни слова.

Шли молча.

Первый привал сделали через час, у самого дна балки, где было посуше.

Панкратов сел на кочку, разулся и стал перематывать портянки — обстоятельно, разглядывая каждую на свет, будто выбирал.

— Ерофей Ильич, — окликнул я. — А хутор этот как называется?

— А никак. — Он расправил портянку на колене. — Он на карте есть, а названия у него нету. То есть было, да его никто не помнит. Мы его так и зовём — хутор.

— А жили в нём кто?

— Люди жили, — произнес старшина. — Дворов шесть. Я в марте туда с Гавриловым ходил, ещё до того, как это всё началось. Мы тогда просто смотрели, куда немец ушёл.

Он натянул портянку и стал обуваться.

— Пусто было. Совсем пусто. Только в третьем дворе, в погребе, кошка сидела. Живая, слышь. Месяц, а то и больше в погребе просидела, мышей ловила.

— И где она?

— А забрали. — Панкратов притопнул ногой, проверяя. — Гаврилов забрал, за пазуху и понёс. Она у нас потом при кухне жила, Матвей Кузьмич её молоком отпаивал.

— А сейчас?

— А сейчас её нету, — старшина тяжело вздохнул. — И Гаврилова нету.

Он поднялся и надел пилотку.

— Пошли.

Мы прошли ещё километра два, и я всё думал про кошку, и почему-то именно от этой кошки мне было хуже всего за весь день.

Перед выходом, ещё в расположении, я на минуту забежал в санчасть — Панкратов велел взять бинтов, потому что своих у нас не было ни у кого.

Женя выдала мне четыре рулончика и мазь в жестянке.

— На хутор?

— На хутор.

— Ясно, — окивнула она и стала завязывать сумку. — Ну, счастливо.

— И всё?

— А чего тебе, напутствие? — она подняла глаза. — Я, Ковалёв, напутствий не говорю. Я в мае одному сказала «ты вернёшься», и он не вернулся, и я теперь не говорю.

— Разумно.

— Разумно, — она затянула тесёмку и вдруг придвинула ко мне ещё один рулончик, поверх четырёх. — Вот. Пятый.

— Мне четыре положено.

— Тебе четыре положено, а я даю пять, — отрезала она. — Ты бинт на тряпочки резать будешь? Будешь, я тебя знаю. Так вот, ежели соберёшься резать, режь пятый, а первые четыре не тронь. Первые четыре на людей.

* * *

Балка была сырая, по дну стояла осока в человеческий рост, и в ней звенели комары — тучами, столбами, так, что приходилось дышать через рукав и всё равно не помогало.

Гриша шлёпал себя по шее и тихо, отчаянно ругался.

— Не бей, — произнес Панкратов, не оборачиваясь.

— Дык жрут же! Они ж мне всю шею изгрызли, я ж как в оспе буду!

— Пущай жрут. Хлопки далеко слыхать, а комар не убивает.

— Ерофей Ильич, а ежели он малярийный?

— А ты его спроси.

— Дык он не скажет.

— Ну и ты не спрашивай, — заключил старшина. — Шея заживёт, Соловьёв. Всё заживает, кроме одного.

Через час мы вышли к гребню.

Хутор открылся в сумерках.

Мы залегли на опушке жиденького орешника — я, Панкратов и Гриша, а Хлыстов правее, в бурьяне и стали смотреть.

Смотреть было почти не на что.

Пять или шесть дворов вдоль дороги. Все сожжённые ещё, наверное, в прошлом году: чёрные печные трубы стоят каждая сама по себе, между ними обугленные венцы, всё заросло крапивой в пояс и лебедой.

Колодезный журавль торчал в небо, как виселица.

— Ерофей Ильич, — прошелестел из бурьяна Хлыстов. — А колодец-то целый.

— Целый.

— Стало быть, в нём вода есть.

— Есть, поди.

— Дык это ж… — Витюха завозился. — Это ж, ежели кто пить захочет, он к колодцу и пойдёт. Оно ж первое дело — к колодцу.

Панкратов повернул голову.

И посмотрел на него так, как смотрят на человека, который сам не понял, что сказал.

— Вот, — обронил старшина. — Вот, Витя. Ты это запомни, чего сказал, и мне вечером повтори.

* * *

Дорога шла через хутор насквозь — обыкновенная грунтовка, разбитая, с глубокими колеями, засохшими ещё с весны.

Ни одной воронки на ней не было.

Вот это меня и насторожило первым.

— Ерофей Ильич.

— М-м?

— Дорога целая.

— Вижу.

— Совсем целая. Ни воронки, ни перекопа, ни дерева не свалено.

— Вижу, говорю.

— Немец тут стоял?

— Стоял. До марта. Потом отошёл, и отошёл сам, без боя. Их правее оттеснили, вот они и снялись.

— Отошёл сам, — повторил я. — И дорогу за собой не разбил.

Панкратов достал бинокль — старый, трофейный, с треснувшим левым окуляром, замотанным изолентой и долго водил им вдоль улицы.

Потом молча передал мне.

Я начал смотреть.

Крапива вдоль дороги стояла густой стеной и по ней было видно всё, что нужно: там, где ходили, она примята и переломана, там, где не ходили, — стояла нетронутая.

Ходили немного. Тремя цепочками.

Все три начинались от края хутора — оттуда, где мы сейчас лежали. Все три уходили в улицу.

Первая доходила почти до колодца.

Вторая обрывалась заметно раньше.

Третья — совсем близко, метрах в тридцати от околицы.

И в конце каждой цепочки крапива была не просто примята. Она была выбита кругом — широким, серым, будто на неё сверху положили большую тарелку и придавили.

Я опустил бинокль.

— Три группы, — произнес я и тяжело вздохнул. — Три подрыва. И все три на дороге.

— Ну, — отозвался Панкратов.