Крот Курской дуги - Денис Громов

Он сунул мне щуп в руки, повернулся и полез наверх, цепляясь за корни.

Уже сверху обернулся:

— И вот чего. Ты его в шинель заворачивай, когда носишь. А то он звенит.

* * *

Ночью нас подняли.

Разведка шла за языком, и ей нужен был проход в немецком заграждении — на стыке, там, где кустарник подходил к нашему боевому охранению метров на восемьдесят.

Пошли трое: Панкратов, я и Гриша.

Гришу старшина взял третьим не потому, что он был нужен, а потому, как он выразился, «пущай глядит, ему на будущее пригодится, а то он у нас так и помрёт подносчиком».

Разведчики ждали в воронке. Пятеро.

Старший — сержант Дёмин: чёрный от загара, скуластый, в ватнике поверх гимнастёрки, несмотря на июньскую духоту. Ватник этот, как я потом узнал, он не снимал никогда и ни при какой погоде, и над ним по этому поводу шутил весь батальон, а он не отвечал.

— Долго возиться будете? — спросил он вместо приветствия.

— Как выйдет, — отозвался Панкратов.

— Ты мне «как выйдет» не говори. Ты мне скажи прямо: успеете до трёх или нет? Мне лучше сейчас правду услышать и задачу отменить, чем потом на нейтралке рассвет встречать вместе с языком и с вами.

— Успеем.

— Ну, глядите. — Дёмин перевёл взгляд на меня и оглядел с ног до головы без всякого стеснения, как лошадь на ярмарке. — А этот кто?

— Щуповой.

— Молодой больно. Он у тебя не запаникует? Мне, слышь, паникёров на нейтралке не надо, я их там оставляю и потом объясняю, что так вышло.

— Все молодые, — пожал плечами Панкратов. — Мы тут одни с тобой старые, Дёмин. Двое на весь фронт.

Дёмин хмыкнул и больше вопросов не задавал.

Поползли в час.

Немецкое поле начиналось сразу за нейтралкой, и оно было — я почувствовал это уже метров через двадцать — сделано совсем не так, как наше.

Наше делали быстро и много.

Их — медленно и с мыслью.

Наши стояли рядами, по шнуру, честно, в шахматном порядке. Прошёл первый ряд — знаешь, где второй, знаешь шаг, знаешь, чего ждать.

У них рядов не было вовсе.

Они лежали кустами. Три штуки в одном месте, потом пусто на восемь метров, потом одна там, где её быть не должно вообще, — на бугорке, куда нормальный человек полезет только если начнёт обходить лужу.

Кто-то ходил тут днём с биноклем и подолгу смотрел, как по этой земле ходит человек. Не боец, не сапёр — просто человек, по своей человеческой природе.

Я работал.

Щуп, сдвиг, щуп. Ножницы на шнурке через шею, чтоб не потерять. Панкратов полз слева и чуть сзади, вторым, — он проверял то, что я уже прошёл, и это была не проверка на недоверие, а нормальный, единственно правильный порядок.

Гриша полз третьим и вязал белые метки. Я его научил за десять минут перед выходом, и он схватил с первого раза.

Правда, перед выходом он успел меня допросить.

— Петь, а зачем белые? У меня ж и синяя тряпка есть, я от портянки отрезал.

— Синюю не видно.

— Дык ночью и белую не видно!

— Белую видно. Ты присядь и погляди вдоль земли — увидишь.

Он присел, поглядел и обомлел.

— И правда видать! Петь, а чего это она видать, ежели темно?

— Потому что она свет отдаёт, а земля забирает.

— Ух ты, — выдохнул он с полным восторгом. — А кто это придумал-то?

— Не знаю. Кто-то до нас.

— Ох, умный человек был, — заключил Гриша уважительно и полез отрезать от портянки ещё, уже с другого края, где побелее.

На двадцать втором метре я упёрся в проволоку.

Не в заграждение — до спирали было ещё далеко. Просто проволока: тонкая, ржавая, натянутая в траве на высоте ладони, идущая наискось.

Я поднял два пальца.

Панкратов подполз.

Мы лежали рядом плечом к плечу и смотрели.

— Видишь? — выдохнул он мне в ухо.

— Вижу.

— Не трогай. Ничем не трогай — ни рукой, ни щупом, ни рукавом. И дышать на неё не надо.

Он показал глазами вправо. Я повёл взглядом вдоль проволоки и метрах в трёх, в бурьяне, разглядел серый цилиндрик с тремя усиками.

Прыгающая. Та самая, которую Витюха в мае назвал наковальней.

Мы обошли.

Обходить пришлось широко, потеряли минут двадцать, и Дёмин сзади уже шипел сквозь зубы что-то очень нехорошее про сапёров вообще и про наш батальон в частности.

Потом попалась ещё одна. Потом заграждение — три ряда спирали, и вот тут работал Панкратов, а я держал и подавал.

В два двадцать проход был готов.

— Метки видишь? — спросил Панкратов.

— Вижу, — буркнул Дёмин.

— Идёшь строго по ним. Не по прямой — по ним. На двадцать втором метре изгиб влево, метра на четыре.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, — заметил старшина спокойно. — Повтори.

Дёмин, к чести его, не стал ерепениться и повторил.

— И назад тоже по ним, — прибавил Панкратов. — Слышишь? Тоже по меткам, а не как бог на душу положит. Обратно все всегда норовят по прямой, потому что обратно всем домой хочется.

— Слышу, батя.

Они ушли.

Мы остались лежать в воронке у входа в проход и ждали.

Ждать было хуже всего.

Впереди, за бугром, была немецкая передовая. Оттуда время от времени взлетали ракеты, и мы каждый раз вжимались в землю и замирали. Один раз недалеко прошёлся пулемёт — дежурная очередь, вслепую, поверху, для собственного спокойствия.

Гриша дрожал.

— Холодно? — шепнул я.

— Не-а.

— Дыши в землю. Через нос, медленно. Вдох на четыре, выдох на шесть.

Он попробовал. Я слышал, как он старательно считает про себя, шевеля губами.

— Помогает? — спросил я через минуту.

— Не-а, — отозвался он честно, и я чуть не заржал в голос.

Панкратов лежал неподвижно, как бревно, и, кажется, подрёмывал.

В три десять сзади зашуршало.

— Наши, — произнес старшина, не открывая глаз.

Разведка возвращалась.

Их было пятеро — нет, шестеро: между вторым и третьим тащили что-то большое и мягкое, и у большого и мягкого была замотана голова.

Взяли.

Они шли по проходу.

Шли правильно, по меткам, не срезая, и первый уже выбирался из кустарника метрах в тридцати от нас. Всё складывалось, и я даже успел выдохнуть и подумать, что вот сейчас пойдём домой и, может, даже дадут поспать.

Ракета.

Она встала слева, высоко, и белый свет залил всю нейтралку разом.

Все замерли.

Люди в проходе стали камнями — так, как их застало: с поднятой ногой, с наклонённой спиной, с приподнятым плечом.

И в этом мёртвом