Крот Курской дуги - Денис Громов

что, дескать, своих не бросил, героизм проявил, и себе в отчёт вставит. А нам за то, что в чужую полосу лазаем, выговор влепят. Вот и вся тебе благодарность, вот и весь сказ.

— Пускай.

— «Пу-ускай», — передразнил он тоненько. — Тьфу.

И ушёл, сплюнув себе под ноги.

* * *

Наряд я отбывал на кухне.

Чистил картошку, и было это, надо сказать, чистое наслаждение: сидишь на ящике под навесом, руки заняты, голова свободна, над головой брезент, и никто в тебя не стреляет.

За эти двое суток я узнал о батальоне больше, чем за предыдущие три недели Петькиной жизни.

Узнал от Матвея Кузьмича, который разговаривал не переставая и которому было решительно всё равно, слушают его или нет. Именно то, что требовалось.

— Ты картоху-то не строгай, — выговаривал он, гремя черпаком. — Ты её тонше бери, тонше. У тебя вон в очистках полкартошки уходит, а нам её на двести рыл. Двести, понял? А в апреле было двести восемьдесят.

— А куда семьдесят делись?

— А куда они деваются, милок. — Он вздохнул и переставил ведро. — Кто в санбат, кто в землю. Немец из них, я так считаю, взял хорошо ежели двадцать. Ну двадцать пять, ежели с мартом считать.

— А остальных?

— А остальных работа взяла.

Он произнёс это буднично, как говорят «дождик пошёл».

— Работа, милок, она хуже немца, — продолжал он, налегая на нож. — Немец в тебя стрельнёт и промахнётся. Он далеко, он в темноте, он тебя не видит. А работа не промахивается, потому что она у тебя под руками и глядит тебе в лицо.

Он поскрёб щетину тыльной стороной кисти.

— Мы тут с конца мая стоим. Комбат наш, Зотов, уже третий раз по шапке получил за отставание. Ему сверху графики спускают, а по тем графикам работать нельзя, потому что там сроки не человечьи. А он спорить не станет.

— Почему?

— А потому, что он мужик служивый. Он двадцать лет служит и знает: ежели ты наверх скажешь «не могу», то тебя заменят на того, кто скажет «могу». И через месяц вместо Зотова будет какой-нибудь Пупкин, и он вам таких графиков навешает, что вы Зотова со свечкой вспоминать станете.

Он глянул на меня одним глазом.

— Не выполнить, милок, — это уже не арифметика. Не выполнить — это уже нежелание. Понял разницу?

Я понял.

Ещё узнал, что до станции Поныри отсюда шесть километров, что её бомбят через день и что оттуда всю весну идут эшелоны с колючкой, лесом и ящиками.

И ещё узнал, что старшина Панкратов после той ночи не сказал обо мне ни единого слова. Ни хорошего, ни худого. Будто меня и не было.

На третий день, под вечер, ко мне подошёл посыльный.

— Ковалёв? Который Ковалёв? Ты, что ль?

— Я.

— К особисту.

Матвей Кузьмич за котлом перестал греметь черпаком. Совсем. Стало слышно, как под навесом гудит муха.

Я вытер руки о штаны.

— Иди, милок, — обронил повар мне в спину. — Иди, не заставляй ждать. И вот тебе совет от старого дурака: чего спросит — на то и отвечай. А чего не спросит — про то не рассказывай.

* * *

Изба стояла на краю деревни, крайняя от дороги, с целой крышей — редкость по тем временам небывалая.

Внутри было прибрано. Пахло керосином, бумагой и почему-то земляничным мылом. У окна стоял стол, за столом сидел человек и писал.

— Красноармеец Ковалёв по вашему приказанию.

— Проходи. Садись, чего в дверях стоять.

Он не поднял головы.

Я сел на табурет у стены.

Ему было лет тридцать. Худой, гладко выбритый, с очень аккуратным пробором на левую сторону. Гимнастёрка сидела на нём так, будто он в ней родился и вырос. На столе — стопка чистой бумаги, чернильница-непроливайка, две ручки, положенные параллельно краю, и папка, завязанная тесёмками на бантик.

Он дописал строку, промокнул её и аккуратно выровнял ручку.

И только тогда посмотрел на меня.

Глаза оказались обыкновенные, серые, спокойные. Никакого сверления, никакой театральной пронзительности, про которую пишут в книжках.

Он просто смотрел — как смотрит человек, которому по должности положено смотреть на людей внимательно и который занимается этим уже много лет подряд без всякого удовольствия.

— Крутов, — представился он. — Старший лейтенант. Особый отдел.

— Так точно.

— Как рука?

Я растерялся.

— Что?

— Рука, — терпеливо повторил он. — Ты правой всё делаешь, я заметил, как ты дверь открывал. Ногти сорваны, мне отсюда видно. Заживает или гноится?

— Заживает.

— Хорошо. Хотя, я так понимаю, в санчасть ты не ходил.

— Не ходил.

— Ясно. — Он положил ладонь на папку, не развязывая. — Значит, так. В ночь на пятнадцатое ты вышел на минное поле второго взвода и вынес оттуда раненого. Верно излагаю?

— Верно.

— Один?

— С санинструктором Барсуковой. Она пошла за мной сама, я её не звал и приказа ей не давал.

— Знаю. — Крутов чуть склонил голову. — Она то же самое говорит. Слово в слово, между прочим, что для двух человек, не сговаривавшихся, встречается нечасто.

Он побарабанил пальцами по столешнице.

— Сколько метров прошёл?

— Сорок с небольшим. С обходом.

— За какое время?

— Часа полтора туда. Обратно дольше, часа два.

— Проверил каждый сантиметр?

— Каждый.

— Как?

Я замолчал.

Вот оно.

Вот тот самый вопрос, которого я ждал с той минуты, как взял в руки щуп, и на который у Петьки Ковалёва из-под Ельца — три недели службы, семь классов, подносчик ящиков — ответа не было и быть не могло.

— Щупом, товарищ старший лейтенант.

— Это я и сам догадался, ты меня совсем-то за дурака не держи. — Крутов откинулся на табурете. — Под каким углом?

— Наклонно. Градусов тридцать-сорок.

— Почему не прямо?

— Потому что прямо — это сверху. А сверху нельзя.

— Через сколько тыкал?

— Через четыре пальца.

— Кто научил?

— Никто.

— Сам додумался?

— Сам.

— За три недели в батальоне, где тебя, по докладу сержанта Гурьева, дальше подноски ящиков не допускали ни разу. Ни единого. — Он говорил ровно, без всякого нажима, будто зачитывал сводку погоды на завтра. — И где щуп, между прочим, один на отделение, и Гурьев его никому в руки не даёт, потому что выменял его на два кисета и мешок сухарей.

Я молчал.

— Ковалёв, — обронил он вдруг совсем иначе, мягче. — Я тебя ни в чём не обвиняю. Ты вот это, пожалуйста, заметь и запомни на будущее. Ты вынес человека — это хорошо, это по-нашему, я это в рапорте отметил особо. Я о другом.

Он придвинул чистый лист.

Положил рядом ручку — ровно, параллельно.

Развернул чернильницу горлышком ко мне.

— Ты мне сейчас напишешь