Крот Курской дуги - Денис Громов

class="p1">Я в той жизни к сладкому был равнодушен, а тут поймал себя на том, что помню, у кого в отделении оставался сахар, и что я про этот сахар думаю уже второй час.

А еще тело само по себе засыпало.

В любом положении и без всякого предупреждения. Сидишь на корточках, глядишь на ржавый корпус, соображаешь — и провалился. Панкратов первый раз меня растолкал, второй раз плеснул в лицо из фляжки, а на третий сказал только:

— Э-эх, вьюноша.

И вот от этого «вьюноши» мне стало не обидно, а как-то нехорошо-смешно.

Потому что я на четырнадцать лет старше того, кто это говорит… нет, погодите. Он пятьдесят второго года, значит, старше. Я стал считать и понял, что арифметика у меня теперь двойная и что в любом разговоре мне надо помнить два своих возраста, и оба одинаково правдивые.

— Ерофей Ильич.

— Ну?

— А сколько мне лет?

Панкратов даже тряпку опустил.

— Ты и это забыл?

— Проверяю.

— Девятнадцать, — обронил он подозрительно. — По книжке девятнадцать. А по глазам, я тебе скажу, все сорок. Ты, Ковалёв, глядишь как наш замполит, когда ему сводку принесут.

* * *

На второй день я взбунтовался.

— Ерофей Ильич, а на что мне названия? Мне ж с ней не разговаривать.

Панкратов посмотрел на меня как на слабоумного.

— Затем, — выговорил он раздельно. — Что ежели ты мне из темноты крикнешь «тут коробочка», я не буду знать, идти к тебе или уже не надо. А ежели крикнешь «пэ-эм-дэ», я буду знать всё: и что в ней, и как она стоит, и на что её ставят, и чего мне с собой брать. И приду к тебе с тем, что нужно, а не с тем, что под руку попало.

Он накрыл тряпкой очередную железку.

— Название, парень, — это не для красоты. Название — это чтоб два человека одно и то же понимали. Дальше.

К концу второго дня в овражке собралась половина взвода.

Собралась сама, без всякого приглашения, — просто людям было интересно, а делать в тот день было нечего: работы отложили, потому что не подвезли ящики.

Сидели на краю, свесив ноги, курили и комментировали.

— Ерофей Ильич, а ты его на теллер поставь!

— Поставлю. Не учи.

— Дык теллер он не возьмёт, он теллер сроду не видал!

— А вот и поглядим.

И Витюха был там. Он пришёл последним, встал сзади, сложил руки на груди и стал смотреть с той особенной весёлостью, которая у него означала, что кому-то сейчас будет неприятно.

Панкратов выложил передо мной шесть предметов в ряд.

Наши три — я их знал. И три немецких, которых я до этого дня не видел ни разу и которые он мне ещё не показывал.

— Минута, — велел он и накрыл тряпкой.

Я закрыл глаза и стал вспоминать.

И вот тут случилось то, чего я никак не планировал.

Потому что я их знал.

Не по этой жизни — по той. Круглая ребристая тарелка с ручкой сбоку, серый цилиндр с усиками, коробка на колышке с проволочкой — я это видел на фотографиях в методичках, на стендах в учебке, в трофейных сборниках, которые нам давали листать «для общего развития». Я их видел столько раз, что они у меня в голове лежали в отдельной коробочке, вместе с датами и обозначениями, и никогда не думал, что это может на что-нибудь пригодиться.

— Ну? — спросил Панкратов.

Я мог сказать «не знаю».

Я даже начал говорить «не знаю» — и увидел лицо Витюхи.

Он ждал. Он стоял, сложив руки, и ждал именно этого, и уже приготовил слова, и слова эти касались не только меня, но и старшины, который взялся учить порченого.

— Первая — теллер, — начал я. — Противотанковая, тарелка, кладут под гусеницу. Вторая — прыгающая, из земли выскакивает и по кругу бьёт. Третья — на колышке, осколочная, на растяжке.

В овражке стало тихо.

— Дальше, — произнес Панкратов.

— Наши. Пэ-эм-дэ шестая, дощатая. Осколочная на колышке, наша, по устройству вроде ихней, только грубее. И противотанковая, деревянная, большая.

— Порядок какой был?

— Слева направо: теллер, наша дощатая, прыгающая, наша противотанковая, ихняя на колышке, наша на колышке.

Панкратов сдёрнул тряпку.

Порядок был такой.

Кто-то на краю овражка присвистнул. Кто-то другой громко и с чувством сказал, что вот это дело.

— Слышь, старшина! — крикнул Данилюк. — А он у тебя не подглядывал?

— Не подглядывал, — отозвался Панкратов, не поворачиваясь. — Я тряпку сам держал.

Он поднял голову и посмотрел на меня очень внимательно, снизу вверх.

— Три ихних, — проговорил он. — Три ихних, Ковалёв, которых я тебе не показывал.

— Так точно.

— И названия правильные.

— Так точно.

Он подумал.

И — я до сих не знал почему — он тогда не стал спрашивать откуда.

— Витюха! — окликнул он вместо этого.

Хлыстов дёрнулся.

— Чего?

— Ты у меня в мае сколько раз этот ряд проходил?

Витюха покраснел пятнами.

— Не помню.

— А я помню. Четыре раза. И на четвёртый ты мне прыгающую назвал наковальней.

По овражку прошёл хохот — не злой, а тот, каким смеются над своим.

— Дык я оговорился!

— Оговорился он. — Панкратов начал складывать барахло в ящик. — Ладно. Все свободны, идите отдыхайте, покамест дают.

Люди стали расходиться, переговариваясь и оглядываясь.

Витюха задержался.

Он постоял, пожевал губами, поскрёб под пилоткой и наконец подошёл — не глядя на меня, а глядя куда-то в сторону, на кусты.

— Слышь, Ковалёв.

— Слышу.

— Я тебе тогда, в первый день, по морде дал. За ящик.

— Помню.

— Так ты это… — Он совсем отвернулся. — Ты не серчай, что ль. Я тогда думал, ты порченый.

— А теперь?

Витюха помолчал.

— А теперь я думаю, — выговорил он с явным усилием. — Что ежели тебя контузило и от этого такое делается, то мне надо, чтоб меня тоже контузило.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

А следом подошёл Гурьев.

Он всё это время сидел на самом краю овражка, курил и не сказал ни слова, а теперь спустился, подошёл и молча протянул мне щуп.

Тот самый. За два кисета и мешок сухарей.

— Держи.

— Иваныч, он же на отделение один.

— Один, — согласился Гурьев. — Потому и держи. Мне он на что? Я им три недели тыкал и ничего не нашёл, а ты первый раз взял и человека вынес.

Он посопел, поскрёб щетину.

— Я тебе тогда, у поля, кричал.

— Кричал.

— Так вот, — выговорил он с трудом, как выговаривают то, что готовили полдня. — Ты меня не слушай, ежели я ещё раз крикну. Ты, Ковалёв, дело делай, а я покричу и перестану, у меня