Крот Курской дуги - Денис Громов

— Гриш.

— А?

— Ты чего не в воронке?

— Дык метить же надо, — прошептал он с обидой. — Кто ж метить будет? Я ж метчик.

Я не нашёлся что ему ответить.

Мы вышли в без пяти четыре, когда уже отчётливо различались лица и цвет гимнастерок.

В воронке ждал Панкратов.

— Ну?

— Прыгающая. На выходе, аккурат на изгибе. Поставлена нынче, после нас.

Старшина медленно снял пилотку и вытер ею лоб.

— Точно после? — уточнил он.

— Точно. Земля сухая, — ответил я Панкратову, после чего стер со лба пот, обильно проступивший на коже.

— Кому ты рассказываешь, — пробормотал он и надел пилотку обратно.

Разведчики потащили пленного дальше, в тыл, и через минуту их уже не было слышно.

А Дёмин остался.

Он подождал, пока свои уйдут, потом присел передо мной на корточки и уставился в упор.

— Ковалёв.

— Я.

— Ты как узнал?

— Догадался.

— Не врать. — Он не повысил голоса, но что-то в нём переменилось. — Я на нейтралке четвёртый год. Четвёртый, слышишь? Я по ней хожу как ты по деревне своей. Я бы по этому проходу пошёл и всех повёл, и мы бы там все и остались, и я бы даже не понял, на чём.

Я посмотрел ему в глаза.

— У них есть человек, Дёмин. Который ставит не на дурака. Который ставит на умного.

Он долго молчал.

— Ох ты, — выговорил наконец. — Ох ты, мать честная.

Потом полез за пазуху, повозился там и вытащил часы.

Наручные. Немецкие, на потёртом кожаном ремешке, с помутневшим стеклом и светящимися точками на циферблате.

— Держи.

— Дёмин, ты чего.

— Держи, тебе говорю.

— Не возьму.

— Возьмёшь. — Он сунул их мне в ладонь и сжал мои пальцы своими, как крышку закрывают. — Ты, Ковалёв, вот чего не понимаешь. Я тебе их не в подарок даю. Я их тебе даю, потому что сапёру часы нужнее, чем разведке, а у тебя, я гляжу, ничего нету, ты по звёздам время смотришь.

— У меня и правда нету.

— Ну вот. — Он поднялся, отряхнул колени. — И вот ещё чего. Я тебе теперь должен. Ты запомни это как следует, потому что я запомню.

— Да брось.

— Не брошу. — Дёмин закинул автомат на плечо. — У меня, Ковалёв, знаешь как? Я долгов не забываю, ни своих, ни чужих. Ежели тебе чего надо будет — ты меня найди. Не через начальство, а сам найди и скажи. Я не спрошу зачем, — добавил он, а затем ушел.

* * *

Часы, между прочим, были на ходу. Они у меня потом ходили до сорок пятого года, и это отдельная история.

Правда, в то же утро я с ними опозорился.

Сел на бревно за кухней, стал разглядывать — и понял, что не знаю, как их заводить.

То есть головку я нашёл сразу, головка была на месте. А вот сколько её крутить и в какую сторону — тут я застрял. В той жизни у меня часов на руке не было лет двадцать: время показывал телефон, а телефон заводить не требовалось.

Я покрутил туда. Покрутил обратно. Послушал.

— Ты чего делаешь? — поинтересовался Гриша, подойдя сзади с котелком.

— Завожу.

— Дык ты их сломаешь.

— Не сломаю.

— Сломаешь, — уверенно объявил он и поставил котелок. — Дай сюда. У нас дед часы починял, я при нём сидел.

Он взял их, поднёс к уху, покрутил головку восемь раз — я считал, а затем послушал и вернул.

— Восемь раз, — объявил он. — Больше не надо, пружину сорвёшь. И заводи утром, всегда в одно время, а то они врать начнут.

— Спасибо.

— Не за что. — Гриша посмотрел на меня с явной жалостью. — Петь, а ты и часы забыл?

— Забыл.

— Ох ты, беда какая, — вздохнул он и полез за ложкой. — Ты не серчай, но я тебе прямо скажу: тебя, видать, крепко приложило. Ты бы к Барсуковой сходил, что ль. Она бы тебе голову-то посмотрела.

Днём я впервые вышел на работу щуповым.

Не на боевую — Панкратов повёл меня на своё же майское поле, снимать две штуки, которые в мае поставили не туда и которые с тех пор мешали ездовым.

Ползли мы туда с полной серьёзностью, и первую я снял минут за двадцать.

А потом за мной наблюдало полвзвода — с бруствера, лёжа на локтях, как на трибуне.

— Гля, как он его держит.

— Как?

— Наклонно.

— Дык он его боком тычет!

— Тише вы, оглашенные, — донёсся сверху голос Гурьева. — Тише, дайте человеку работать. Витюха, отойди, ты ему свет заслоняешь.

— Дык светло же.

— А ты всё равно отойди.

Вторую я снимал сорок минут, потому что она просела за месяц и сидела глубже, чем должна.

Когда вылез, на бруствере уже никого не было — разошлись по работам, — а сидел один Панкратов и жевал травинку.

— Долго вторую брал, — заметил он.

— Ага, — кивнул я, ибо это было бесполезно отрицать.

— А почему? — спросил Панкратов.

— Просела. Пришлось руками обходить.

— Правильно, — резюмировал старшина. — Я, между прочим, думал, ты её быстрее возьмёшь. Обрадуешься, что первую снял, и полезешь.

Он выплюнул травинку.

— Не полез. Это, Ковалёв, хорошо. Это лучше всего остального, что я про тебя знаю.

* * *

Бабичеву я докладывал в семь утра, стоя перед его земляночным столом, сколоченным из снарядных ящиков.

Лейтенант не спал вторые сутки. У него дёргалось левое веко, и он всё время придерживал его пальцем, и от этого казалось, что он мне подмигивает, а я всё время сбивался.

— Проход сделан?

— Так точно.

— Разведка прошла?

— Так точно. С языком.

— Потери?

— Нет.

— Хорошо. — Он потянулся за карандашом. — Свободен.

— Товарищ лейтенант.

— Ну что ещё?

— Надо записать. Про мину на выходе.

Бабичев поднял голову.

— Зачем?

— Затем, что она там стоит и её кто-нибудь найдёт ногой. И затем, что она встала после нас, — значит, немец работает на нейтралке ночью и работает не как обычно.

— Ковалёв. — Он потёр глаза кулаками, как мальчишка. — Вот смотри сюда. Видишь? Это сводка. Мне её к восьми сдать. Мне в неё вписать нечего, потому что мы за ночь дали шестьдесят процентов плана. Шестьдесят. У меня во втором отделении за неделю четверо выбыли. У меня один миноискатель на роту, и тот не работает, потому что его в апреле уронили в воду, а починить некому.

Он бросил карандаш на стол.

— Куда я твою мину впишу? В какую графу? «Немец поставил мину»? Так он их каждую ночь по тысяче ставит, у него, знаешь,