Крот Курской дуги - Денис Громов

Хотя, если по совести, орать хотелось обоим, и я не уверен, кому больше.

— Терпишь, — заметила она через некоторое время.

— Терплю.

— Кондратенко не терпел. Он у меня всю дорогу до медсанбата голосил как оглашенный, а на подводе ещё и санитаров матом крыл, и меня заодно. Хороший, кстати, мужик, я на него не в обиде.

— Он живой?

— Живой. Отправили дальше, в тыл, в Елец. Без ноги, зато живой, — она затянула узел и обрезала концы. — Он про тебя спрашивал.

— И что?

— Ничего. Спрашивал, как звать того, кто пришёл. Я сказала: Ковалёв Петька, сапёр, тощий такой, вредный и командовать любит.

— Спасибо.

— Не за что, я правду говорю, — она стала укладывать пузырьки обратно. — Он просил передать. Дословно так: скажи ему, что я долг не забуду и что ежели он в Елец попадёт, то пусть спросит Кондратенко, их там всякий знает.

— Хорошо, — кивнул я в ответ.

— Передала, — девушка кивнула ответ, будто бы отчитываясь перед кем-то.

Она защёлкнула сумку и вдруг посмотрела на меня прямо.

— Ковалёв, а ты чего вообще полез?

— Человек кричал.

— Он у нас в мае двое суток кричал, — произнесла Женя. — Двое суток, вон там, за той рощей. И никто не полез, и я не полезла, потому что мне сказали — нельзя, и это была правда, нельзя было. Я его до сих во сне слышу.

Она поднялась и закинула сумку на плечо.

— Так что я не про то спрашиваю, почему ты человека спасал. Я спрашиваю, почему ты его спас, а не лёг рядом. Потому что все, кто до тебя лазил, ложились.

— Я медленно шёл.

— Медленно, — повторила она. — Ну-ну, — добавила Женя и ушла, стукнув дверью.

* * *

Панкратов нашёл меня вечером, за кухней, где я домывал последний котёл.

Пришёл, сел рядом на перевёрнутый ящик, достал кисет и стал сворачивать самокрутку — медленно, обстоятельно, как делают люди, которым надо чем-то занять руки перед трудным разговором.

Я мыл.

— Я тебя видел, — старшина смерил меня изучающим взглядом.

— Когда?

— Всю ночь.

Он лизнул край бумажки и прижал.

— Я, Ковалёв, с той минуты, как ты щуп взял, с места не сходил. Стоял в кустах и глядел. Курить хотел до смерти — и то не курил, потому что огонёк.

Он прикурил, прикрывая ладонью.

— А как светать начало, я твою дорожку разглядел всю. От первого метра до последнего. Тряпочки твои белые.

Он затянулся и выпустил дым в сторону.

— Ты на восьмом метре камень выкинул. Я видал, куда положил. Справа от полосы, ровнёхонько, будто по линеечке.

— Так надо.

— Знаю, что надо. — Он повернул ко мне голову. — Я это знаю. Я, парень, на Днепрострое семь лет отработал, я там скалу рвал, когда тебя ещё на свете не было. Я и на финской побывал, и в сорок первом под Черниговом мосты валил, отходя, и не по одному. Мне про камень справа рассказывать не надо.

Он помолчал.

— Я — знаю. А ты откуда?

Вот и всё. Второй раз за один день.

Я поставил котёл, вытер руки о фартук и сел на землю, привалившись спиной к тележному колесу.

И решил.

Есть такая штука, которую я понял ещё в первой жизни: соврать полностью нельзя, сказать всю правду тоже нельзя, а вот сказать правду не всю — можно, и работает это лучше всего. Потому что люди верят не фактам. Люди верят интонации.

— Меня контузило, Ерофей Ильич.

— Это я слыхал.

— Не так контузило, как думают. Я, когда очнулся, себя не помнил. Совсем. Ни имени, ни матери, ни деревни.

— И сейчас не помнишь?

— Кусками. Вспышками. То Нюрка приснится, то дорога какая-то с ветлами, а к чему она — не пойму.

Панкратов курил и смотрел в темнеющее небо.

— А про щуп, значит, вспомнил, — произнес старшина.

— Про щуп вспомнил.

— Ты до армии кем был?

— Не помню.

— Ага, — протянул старшина. — Ага-а.

Он посидел, покатал самокрутку в пальцах.

— Складно врёшь, — заметил он спокойно, без всякой злости. — Ты вот что учти на будущее, тебе пригодится: складно врать тут никому не надо. Тут не любят складного. Тут любят, когда простенько и коряво, потому что коряво — это правда, а складно — это когда человек дома готовился.

— Я не…

— Погоди.

Он поднял руку.

— Мне, Ковалёв, всё равно. Ты понимаешь? Мне вот совсем всё равно. Мне пятьдесят второй год пошёл, у меня двое под Смоленском лежат в сорок первом, старший и средний. Я тут не выясняю, кто у нас кто и откуда взялся. У меня одна забота: чтоб у меня в отделении к сентябрю живые были. Хоть немножко.

Он бросил окурок и придавил каблуком.

— А ты ходить умеешь. Я таких за всю жизнь двоих видал.

— И где они?

— А нету, — отозвался Панкратов. — Оба померли. Но не от того, ты не думай. Один под лебёдку попал в тридцать шестом, а второй в финскую от воспаления, сгорел за неделю.

Он поднялся, кряхтя.

— Завтра к Гурьеву не пойдёшь. Пойдёшь ко мне.

— Кем?

— Щуповым. Только сперва я тебя матчасти поучу. А то ты, я гляжу, поле читать умеешь, а чего в нём лежит — не знаешь ни бельмеса. Оно ж как в грамоте: читать научился, а буквы не выучил.

* * *

Учил он два дня.

Учил так, как учат хорошие мастера, — то есть почти без слов и совершенно безжалостно.

Мы сидели в овражке за деревней, где у него был натаскан целый ящик учебного барахла: пустые деревянные коробки, ржавые корпуса без начинки, обрезки проволоки, битые взрыватели, которые он собирал по полям и держал при себе, как иные держат марки.

Он выкладывал передо мной предмет, давал ровно минуту посмотреть и накрывал тряпкой.

— Что было?

— Коробка. Наша. Дощатая, с чекой сбоку.

— Как звать?

— Не знаю.

— Пэ-эм-дэ шестая. Запомнил?

— Запомнил.

— Врёшь. Через час забудешь и будешь мне «коробочка, коробочка». — Он тасовал предметы, как карты. — Ещё раз.

И так — часами, на жаре, под гудение слепней.

К середине первого дня я обнаружил в себе то, о чём в приличной книге не пишут, а сказать надо.

Тело хотело есть.

Не «неплохо бы перекусить», а именно хотело — жадно, непрерывно, с той животной настойчивостью, какой я не знал уже лет пятнадцать. Оно думало о еде поверх всего, что я в него закладывал. Панкратов накрывает тряпкой железку, а я вместо железки вижу пшёнку с салом и прикидываю, дадут ли добавки.

И уж очень хотелось. До ломоты в челюстях.