Крот Курской дуги - Денис Громов

А накануне был Крутов.

Он вызвал меня вечером, и на этот раз в избе горела лампа и на столе лежал развёрнутый лист.

— Ковалёв. Ваша бумажка с надписью при вас?

Я достал.

Она к тому времени истрепалась на сгибах, и химический карандаш кое-где смазался, но буквы были видны.

Крутов развернул её, разгладил ладонью, придвинул лампу и склонился.

Читал минуты три.

Потом откинулся на табурете и посмотрел на меня по-новому.

— Вы это срисовали в темноте, при фонарике, буква в букву? Не зная ни языка, ни шрифта?

Я поглядел на обёртку у него под ладонью.

— Я их не читал, товарищ старший лейтенант. Я их рисовал. Оно как орнамент на наличнике: петелька, наклон, где толще, где тоньше. Читать не надо, надо только не спешить.

Крутов побарабанил пальцами по столешнице.

— Тут ни единой ошибки, — обронил он. — Это, вообще-то говоря, невозможно. Человек, когда срисовывает незнакомые буквы, всегда что-нибудь упрощает. Всегда, без исключений. У меня писарь три года дела ведёт, так он и то в чужой фамилии букву съедает.

— Я не упрощал.

— Я вижу, что не упрощали. — Крутов накрыл бумагу ладонью. — Я про то, что это странно, а не про то, что плохо.

Я молчал.

Он вздохнул, придвинул лампу и взял чистый лист.

— Ладно. Три строки. Пишу по-русски, как есть, вы меня не судите строго — я в институте два года немецкий учил и всё позабыл, а восстанавливал по трофейным бумагам.

Он обмакнул перо.

— Первая строка: «Дорога в порядке».

Перо скрипело.

— Вторая: «Не для первого».

Он остановился.

— Третья, — обронил он.

— Что там?

Крутов дописал и повернул лист ко мне.

Я прочёл.

«Для второго, который поверит первому».

В избе было очень тихо. За окном кто-то шёл по улице и негромко насвистывал, и свист удалялся.

— Дальше дата, — проговорил Крутов. — Девятое марта. И буква.

— «Аш».

— «Аш», заглавная. С росчерком.

Он забрал лист обратно, сложил вчетверо и убрал в папку с тесёмками.

— Ковалёв. Об этом — никому. Ни старшине, ни Соловьёву, ни лейтенанту. Капитану Северцеву я сам скажу, по своей линии.

— Есть.

— Вы поняли, почему?

Я подумал.

— Потому что ежели по батальону пойдёт разговор, что у немцев есть особенный какой-то минёр, — люди начнут бояться его. А бояться надо мин.

Крутов долго на меня смотрел.

— Идите, — обронил он наконец. — Спать идите, на вас глядеть страшно.

Я был у двери, когда он окликнул:

— Ковалёв.

— Я.

— «Для второго, который поверит первому». — Крутов положил перо и придвинул лампу. — Вам эта фраза ничего не напоминает?

— Про хутор напоминает.

— И мне про хутор, — он побарабанил по папке. — А только я, знаете, весь вечер сижу и думаю, что она шире. Что она вообще не про хутор.

— А про что?

— Не знаю, — признался Крутов. — Про нас, наверное. Про то, как у нас всё устроено. Идите.

* * *

Сперва был приказ по батальону.

Зачитывали на опушке, повзводно. Бабичев читал с листа, спотыкаясь на канцелярских оборотах и один раз перечитав строчку заново, потому что сбился.

Смысл сводился к трём вещам.

Дорога через хутор открыта, задача выполнена.

За проявленную инициативу личному составу группы старшины Панкратова объявлена благодарность.

Красноармеец Ковалёв П. Н. назначается командиром второго отделения первого взвода.

Я стоял в строю и ждал, что внутри что-нибудь ёкнет.

Не ёкнуло.

Зато ёкнуло у Гриши. Он стоял справа от меня и, когда прочли мою фамилию, дёрнулся всем телом и зашипел:

— Петь! Петь, это ж тебя!

— Тише ты.

— Дык тебя же!

— Соловьёв, — обронил Панкратов из-за строя, не поворачивая головы. — Ты в строю или на базаре?

Про медаль, представление на которую Бабичев подписал в тот же день, я узнал только через месяц, при обстоятельствах, когда мне было сильно не до неё.

После построения ко мне подошёл Хлыстов.

Подошёл боком, глядя в сторону, и с полминуты молчал.

— Ну, — выговорил он наконец. — Товарищ командир отделения.

— Издеваешься?

— Не-а, — он потоптался. — Я тебе вот чего сказать хотел. Я тебе не подчинён, я в первом отделении. Но ежели чего надо будет — ты говори, не стесняйся.

— Спасибо, Витя.

— Не за что, — он полез было за кисетом, передумал и сунул руку обратно. — Слышь, Ковалёв.

— Ну?

— А ты правда не помнишь ничего?

Я посмотрел на него.

— Правда.

— И меня не помнил, когда я тебя тогда…

— Не помнил.

— Ну и слава богу, — заключил Витюха с явным облегчением и ушёл.

* * *

Отделение построили за землянкой.

Шесть человек пополнения плюс Гриша, которого Панкратов перевёл ко мне безо всяких разговоров. Просто поставил в строй, и всё.

Я прошёл вдоль.

Первый — лет сорока пяти, коренастый, с обвисшими книзу усами и руками как лопаты. Он не стал ждать, пока спросят.

— Прокудин Иван Гаврилыч, — представился он сам. — До войны печник. Печи клал, товарищ командир отделения. Двадцать восемь лет клал, ежели с ученичества считать. И русские клал, и голландки, и одну шведку в тридцать девятом сложил, у агронома. Вот та мне до сих снится, до того ладная вышла.

— Хорошо, Иван Гаврилыч.

— Хорошо-то хорошо, — вздохнул он. — Да что ж хорошего.

Второй был Тагир Юсупов.

Огромный. На голову выше меня и раза в полтора шире, с шеей как у быка и с ладонями, в которых котелок терялся.

— Откуда родом?

Тагир подумал секунд пять.

— Далеко, — обронил он.

Больше я неделю от него ничего не слышал.

Третий — Мишка Прохоров, лет восемнадцати, из Курска, в очках с дужкой, примотанной проволокой, точно как у Северцева. Смотрел на всё сразу с ужасом и с жадным любопытством.

— Десять классов, — доложил он и покраснел, будто в чём признался.

Четвёртый, пятый и шестой — три мужика из-под Ливен: Степан, Фрол и Кузьма.

Все трое из одной деревни, все трое сорок второго года призыва, все трое до вчерашнего дня служившие в обозе.

— Кто из вас мину видел?

Молчание.

— Кто щуп в руках держал?

Молчание.

Прокудин кашлянул в кулак.

— Товарищ командир отделения, дозвольте сказать.

— Говори.

— Нам в обозе объявили так: сапёрам людей не хватает, отберите шестерых, которые покрепче. Ну и отобрали. А чего к чему — не объясняли. Старшина ихний сказал: там всё одно научат.

— Научат, — поддакнул Фрол, рыжий и востроносый. — Оно ж, поди, дело нехитрое. Копай да клади.

Я на него посмотрел.

Он даже отступил на полшага.

— Чего? — засуетился он. — Я ж по-хорошему. Я ж без всякого.

— Фрол.

— Ну?

— Ты в обозе сколько служил?

— Год без малого.

— За год у вас в обозе сколько народу