Крот Курской дуги - Денис Громов

В три сорок Прохоров объявил:

— Четыреста.

Я поднял голову.

— Чего?

— Четыреста, товарищ командир отделения. Ровно.

Я сел на пятки.

Спина не разгибалась. Колени были чужие. Правая рука ниже локтя вообще не чувствовалась.

— Точно четыреста?

— Точно. У меня записано. — Он потряс бумажкой. — Четыре ряда по сто, шаг между рядами восемь, между штуками полтора. Начало от расщеплённой ветлы, я её нарисовал. Конец — сто шестьдесят два шага, у канавы.

— Ошибки есть?

— Одна, — доложил Прохоров. — В третьем ряду на сорок седьмой мы камень обходили, она стоит правее на два шага. Я отдельно пометил и крестик поставил.

Я взял у него бумагу.

Там был чертёж. Кривой, детский, с ветлой в виде рогатки и с канавой в виде зубчиков.

Но там было всё.

— Миша.

— А?

— Тебя по отчеству как?

Он растерялся.

— Сергеич.

— Михаил Сергеич, а ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Дык считал же.

— Ты формуляр минного поля составил. Один за всю роту.

Прохоров помолчал, переваривая.

— Так это ж просто, — выговорил он с недоумением.

— Оно всё просто, — донеслось из темноты. Прокудин подошёл, вытирая руки о штаны. — Ты, парень, погоди радоваться. Оно, покамест ты один такой умный, это не работа. Это фокус.

— Это почему? — обиделся Прохоров.

— А потому, что ежели тебя завтра убьёт, то твоя бумажка никому не нужна будет, — печник сел на землю и стал разминать поясницу. — Ты её сделай так, чтоб её всякий понял. Хоть я, хоть Фрол. А то ты нарисовал ветлу, а ветла у тебя как рогатка, и я бы, ежели б не видал, сроду не догадался.

Прохоров открыл рот. И закрыл.

— Ох ты, — выговорил он. — А ведь верно.

* * *

Возвращались в четыре.

Отделение шло молча, вымотанное вусмерть, и я слышал, как у ливенских стучат черенки лопат о котелки.

У повозки стоял Панкратов.

Он не спросил ни про норму, ни про время. Он стоял и пересчитывал нас глазами, пока мы подходили, — по одному, слева направо, и губы у него шевелились.

— Восемь, — выговорил он наконец. — Все восемь.

— Четыреста поставили, Ерофей Ильич.

— Про четыреста мне комбат скажет, — старшина отвернулся и стал зачем-то поправлять на повозке брезент, хотя брезент лежал ровно. — Ты мне лучше вот чего скажи: Прокудин твой руки не сорвал? Он у меня в мае лопату за ночь тупил, я его гнал, а он всё копал.

— Не сорвал.

Он кивнул. Помолчал.

— В третьем взводе один трёхсотый, — обронил он. — Кисть.

— Кто?

— Не знаю покамест. Молодой какой-то, из майского пополнения.

Мы постояли.

— Ерофей Ильич.

— Ну?

— Я в следующую ночь так же хочу.

— Да ставь ты как хочешь, — отмахнулся старшина. — Норму дал — и молчи в тряпочку. Начальство результат любит, а способ его не касается, покамест результат есть.

Он повернулся уходить и вдруг остановился.

— Петя.

— А?

— Ты понимаешь, чего ты сделал?

— Нормальную организацию работ.

— Не-е, — Панкратов покачал головой. — Ты сделал так, что дурак не может убиться.

Он пошёл к землянке и уже от двери прибавил:

— Ты за это, между прочим, когда-нибудь орден получишь. Или под трибунал пойдёшь. У нас за такое либо то, либо это, серёдки не бывает.

Утром я проспал.

Проспал впервые за три недели — так, что меня будили втроём и добудились только тем, что вылили полкотелка воды на голову.

— Ты чего это? — перепугался Гриша. — Ты живой? Петь, ты живой?!

— Живой я, живой. Отстань.

— Дык мы тебя пять минут трясли! Витюха уж за Барсуковой хотел бежать!

Я сел и с полминуты соображал, кто я и где нахожусь.

Тело девятнадцатилетнего Петьки Ковалёва отработало ночь на четвереньках, четыреста раз наклонилось и разогнулось, и теперь отказывалось иметь со мной дело. Спина не гнулась. Пальцы не сжимались. Правое колено при попытке согнуть отзывалось так, будто в него насыпали стекла.

— Гриш.

— А?

— А у тебя чего-нибудь болит?

Он удивился.

— Не-а. С чего бы?

— Ты ж всю ночь работал.

— Дык я ж молодой, — он сказал это без малейшей насмешки, отчего сделалось совсем обидно.

Я поглядел на него.

Ему было восемнадцать. Мне по бумагам — девятнадцать.

И вот в эту минуту я впервые за три недели по-настоящему понял, что попал не только в чужое тело, но ещё и в чужой возраст, и что этот возраст мне придётся как-то отыгрывать, потому что восемнадцатилетний Гриша Соловьёв после такой ночи вскочил и побежал за кашей, а я лежал и думал, где тут ближайшая поликлиника.

Поликлиники, разумеется, не было. И мази не было, и грелки, и того, чем я в прошлой жизни спину мазал и что стоило половину аптеки.

Была Женя.

Я к ней, конечно, не пошёл.

Точнее, пошёл, но не за тем.

Она сидела на ступеньках погреба и штопала чей-то вещмешок, держа его на коленях.

— Ковалёв. Ты чего припёрся?

— Бинтов.

— Тебе третьего дня пять дала, — она воткнула иглу в мешок и потянула нитку зубами. — Пять штук, Ковалёв, а взвод у нас не один. У меня на роту семнадцать осталось, а до подвоза неделя, и ежели завтра кого привезут, я его портянкой мотать буду.

— Четыре ушли на людей. В третьем взводе двоих перевязали, у них своих не было. Пятый я порезал на метки, как ты и велела.

Она помолчала.

— Ты чего хромаешь?

— Не хромаю.

— Ковалёв, ты на левую не наступаешь. Ты на неё полшага делаешь, а на правую целый. Я такое за версту вижу, у меня глаз намётанный.

— Колено зашиб. Об ящик, когда грузились.

Женя отложила мешок и подвинулась на ступеньке.

— Садись.

— Мне некогда, у меня взвод не кормлен.

— Взвод твой без тебя пожуёт, — она похлопала по доске рядом. — Садись, я говорю. Ты, ежели колено запустишь, через месяц ползать не сможешь. А ты у нас, я слыхала, теперь начальник и всю ночь на коленях стоишь.

Я сел.

Она задрала мне штанину, поглядела, помяла — я зашипел

Барсукова вынесла приговор:

— Синяк и вода. Ничего страшного. Обвяжи потуже и не стой на нём, покамест не пройдёт.

— Как это, не стой?

— Обыкновенно, — отрезала она. — Стой на другом.

Она сунула мне два бинта и снова взялась за мешок.

— Ковалёв.

— Ну?

— Ты в следующий раз не за бинтами приходи, — обронила она, не поднимая головы. — Ты приходи так.

Я встал, доковылял до кухни, взял свою пшёнку и съел её стоя, потому что садиться было страшнее, чем стоять.

А потом мы пошли на карьер, и я стал их учить.

Но про это в другой раз.

Одно