Крот Курской дуги - Денис Громов

С Гришей вышло отдельно.

Он выучился быстрее всех — за три дня, и выучился так, как учатся редкие люди: не головой, а руками. Я показал один раз, он поглядел, кивнул и сделал.

А на четвёртый день я застал его за тем, что он работал с закрытыми глазами.

— Ты чего это?

— А я слушаю, — объяснил он.

— Чего слушаешь?

— Ну как земля идёт. Она ж по-разному шуршит, Петь. Где песок — одно, где глина — другое, где корешок попадётся — третье, а где пусто — оно вовсе не шуршит, оно проваливается. Я, ежели гляжу, то не слышу. А ежели не гляжу — слышу.

Я сел рядом с ним прямо на песок.

— Повтори, чего сказал.

Он смутился и повторил, запинаясь и уже не так складно.

— Гриша.

— А?

— Ты вот это самое покажи ливенским.

— Дык чего показывать-то? Я ж ничего не делаю, я просто слушаю.

— Вот это и покажи.

Он показал.

Ливенские смотрели на него как на юродивого, а потом Кузьма — самый молчаливый попробовал сам и через полчаса нашёл на две штуки больше обычного.

К концу второй недели через карьер прошли сорок два человека.

Половина роты.

А по ночам мы продолжали ставить.

Каждую ночь, все две недели, по четыреста штук на отделение, и норма с двадцать пятого поднялась на треть — стало пятьсот тридцать.

И вот тут раздельный метод показал, чего он стоит.

Потому что четыреста мы делали к трём сорока, а пятьсот тридцать стали делать к четырём с четвертью — то есть прибавили полчаса, а не полторы.

Прокудин копал уже с ливенскими на равных, и они втроём выдавали лунки быстрее, чем я успевал ставить. К десятому дню я перестал успевать за ними и поставил вторым ставящим Гришу, а сам взял на себя проверку.

Тагир таскал по два ящика зараз, а однажды принёс три, после чего я запретил, потому что он споткнулся о корень и еле устоял.

— Юсупов, я тебе сказал: два.

— Два далеко.

— Что «два далеко»?

— Два раза ходить далеко, — объяснил Тагир и, кажется, произнёс этим самую длинную свою фразу за месяц.

Прохоров вёл бумагу.

Он завёл это себе сам, я не просил. Общую тетрадь, выпрошенную у писаря за две пайки сахара, и стал переписывать в неё начисто всё, что чертил ночью на клочках. Аккуратно, чернилами, с датами, с номерами полей и с оглавлением на первой странице.

— Миша, а зачем оглавление?

— Дык чтоб искать, — удивился он вопросу. — У меня уже одиннадцать полей. Ежели их не оглавить, я через месяц сам не найду.

— Через месяц.

— Ну да, — он поправил очки. — Я так думаю, товарищ командир отделения, что месяца через полтора у меня их штук сорок будет. И вот тогда без оглавления никак.

Я посмотрел на этого мальчишку в очках с проволочкой и вдруг очень отчётливо понял, что через полтора месяца у него их и правда будет сорок и что он их все сохранит.

* * *

Панкратов пришёл на карьер один раз.

Пришёл на девятый день, вечером, когда все уже расходились. Постоял на краю, поглядел на полосу с колышками, на плащ-палатку, натянутую Фролом, на разровненный песок.

Потом спустился, прошёл полосу до конца и обратно, разглядывая внимательно ее разглядывая.

— Двадцать у тебя тут?

— Двадцать, Ерофей Ильич. Я сам закапывал, третьего дня.

— Ага, — он поглядел на песок, потом на меня. — А ну отвернись, Ковалёв, и не подглядывай.

Я отвернулся.

Он повозился минуты три, потом велел:

— Гляди.

Я поглядел на полосу.

Она выглядела ровно так же.

— Прошу, — обронил старшина и сел на песок, скрестив ноги. — Двадцать одна теперь.

Я прошёл полосу.

Нашёл двадцать своих — я их знал наизусть, я их сам закапывал, — и не нашёл двадцать первую.

Прошёл второй раз.

Не нашёл.

На третий раз я лёг на живот у самого края и стал глядеть вдоль, против низкого вечернего солнца, — и увидел.

Она лежала не в полосе.

Она лежала в сорока сантиметрах за колышком, обозначавшим край, — то есть за границей, куда я не смотрел, потому что там, по условию, ничего быть не могло.

Я выкопал её и принёс.

Панкратов сидел на песке и грыз травинку.

— Двадцать восемь минут, — доложил я, кладя перед ним находку. — И два раза прошёл впустую.

— Долго.

— А почему долго?

Я сел рядом.

— Потому что я решил, что за колышком не бывает.

— Вот, — обронил старшина и выплюнул травинку. — Вот, Ковалёв. Гаврилыч твой это на пятый день понял, а ты, стало быть, на девятый.

— Ерофей Ильич, вы её нарочно за колышек положили?

— А то как же, — он поднялся, кряхтя. — Ты, парень, хорошее дело затеял. Только ты гляди, чтоб оно у тебя в фокус не превратилось. Оно ж как: покамест ты их учишь — они умнеют. А как ты сам решишь, что всё знаешь, так они у тебя и остановятся, потому что дальше учителя не пойдут.

Он полез наверх по осыпи, цепляясь за корни.

— Ты, — бросил он сверху. — Ты себе завтра сам полосу разметь и не гляди, кто чего в неё положит. Пущай Соловьёв кладёт. Он хитрый.

* * *

Витюха пришёл на девятый день.

Пришёл один, под вечер, когда все уже разошлись, а я сидел на краю карьера и правил разметку огрызком карандаша.

Постоял за спиной, посопел.

— Слышь, Ковалёв. А меня возьмёшь?

Я обернулся.

Он стоял, глядя в сторону, и вертел в пальцах травинку.

— Тебе-то зачем? — спросил я. — Ты полтора года в сапёрах. Ты меня всему этому раньше учить должен был.

— Затем, — выговорил он. — Что я полтора года в сапёрах и не знал, что вот эту, — он ткнул носком сапога в песок, — по траве видать. Полтора года, Ковалёв. Я думал, её только щупом.

Он сел рядом, свесив ноги в карьер.

Долго молчал.

— Мне Сашка Черных знаешь чего перед выходом говорил? — обронил он наконец. — Мы с ним у повозки стояли, я ему махорки отсыпал. Он и говорит: «Витёк, авось пронесёт».

Он выбросил травинку.

— Не пронесло.

Я молчал.

— Я его матери письмо написал, — прибавил Витюха. — Три дня писал. Всё думал, чего написать, чтоб не соврать и чтоб она не убилась.

— И чего написал?

— Написал, что он герой и что мы за него отомстим, — он сплюнул. — Соврал, стало быть. Он не герой. Он просто пошёл, куда велели, и там остался.

Он посидел ещё.

— Ковалёв.

— Ну?

— Ты мне