Крот Курской дуги - Денис Громов

— Тогда непонятно будет, почему метод работает.

— Тогда будет понятно только то, что он работает, — отрезал Крутов. — А почему — пусть наверху сами додумают. Им это приятнее, чем читать готовое.

Я подумал.

— Не уберу, товарищ старший лейтенант.

Крутов посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что ежели убрать, они введут метод как порядок построения. Растянуться так-то, стать так-то. А через месяц кто-нибудь скажет: а давайте всё-таки делать как раньше, также быстрее. И вернутся обратно.

— А с шестой страницей?

— А с шестой страницей им придётся сперва оспорить арифметику.

Крутов долго молчал.

Потом придвинул к себе чистый лист и что-то на нём записал — коротко, две строчки и я не смог разглядеть, что именно он написал.

— Идите, — обронил он.

* * *

Второго июля я отнёс её Зотову.

Комбат читал двадцать минут.

Читал молча, шевеля губами, ведя по строчкам толстым пальцем, и один раз вернулся на страницу назад.

Потом положил и посмотрел на меня.

— Кто писал?

— Красноармеец Прохоров. Под мою диктовку.

— Почему не сам?

— Рука плохая.

Зотов хмыкнул, но настаивать не стал.

— Складно, — обронил он. — Даже слишком складно, я бы так сказал.

Он постучал по бумаге ногтем.

— Цифры где?

— На седьмой странице. И на восьмой.

Он перелистнул.

И замолчал минуты на две.

— Это откуда? — спросил наконец, не поднимая головы.

— Красноармеец Прохоров вёл. С двадцать первого июня.

— По чьему приказу?

— Ни по чьему.

Зотов долго глядел в таблицу.

— Ковалёв, — обронил он. — Ты понимаешь, что тут написано?

— Понимаю.

— Тут написано, что у тебя в отделении на одного выбывшего приходится две тысячи четыреста поставленных мин. А в остальных — сто девяносто.

— Так точно.

— В двенадцать раз, — проговорил комбат. — В двенадцать, Ковалёв.

Он закрыл папку и положил на неё обе ладони.

— Приходи четвёртого. Я подумаю.

Я поднялся и был уже у двери, когда он окликнул.

— Ковалёв.

— Я.

— Прохоров твой — он какого года?

— Двадцать пятого, товарищ майор.

— Восемнадцать, стало быть, — Зотов помолчал. — Ты его на поле не пускай.

— Он и не ходит. Он считает.

— Вот пущай и считает, — произнес комбат. — У меня в батальоне двести человек, и из них считать умеет один. Ты это учти.

* * *

Четвёртое пришло. Только было уже совсем не до цифр.

А в ночь на третье я вышел на нейтралку.

Не то чтоб по приказу — приказ был обычный, Бабичев отправил нас проверить и подновить свой передний край. Но пошёл я сам, хотя мог послать Гурьева и лечь спать.

Пошли трое: я, Гриша и Хлыстов.

Ночь стояла тихая. Слишком тихая для начала июля. Даже дежурный пулемёт молчал, и от этого молчания между лопаток шёл холодок.

Мы прошли своё поле, проверили, поправили в двух местах просевший грунт и уже собирались назад.

И тут Гриша поднял руку.

— Стой, — шепнул он.

Мы легли.

— Чего?

— Слушай.

Я слушал.

Сперва не слышал ничего, кроме собственного сердца и комара, зудевшего у самого уха.

Комара я прихлопнул — тихо, ладонью о шею, без размаха и Гриша тут же зашипел:

— Не бей! Ты чего? Хлопки далеко слыхать!

— Он мне в ухо лезет.

— Пущай лезет! Ты дыши через раз и терпи!

Я стал терпеть.

И вот тогда, перестав хлопать и начав слушать по-настоящему и услышал.

Оттуда, с немецкой стороны, шёл звук.

Очень тихий и очень характерный. Короткий шорох. Пауза. Три негромких скребка — будто ножом по земле, вкруговую. Пауза. Опять шорох.

Я знал этот звук.

Я его сам издавал каждую ночь последние две недели.

— Копают, — прошептал Хлыстов. — Окопы, что ль, роют.

— Не окопы.

— А чего? Ковалёв, ты не темни, ты говори.

— Витя, погоди. Мне послушать надо.

Я лежал и слушал минут пять.

Звук шёл не из одной точки. Он шёл полосой — растянуто, метров на двести или триста вдоль фронта, с интервалами. И в этих интервалах была система.

Больше того: интервалы были одинаковые.

Шорох, пауза, три скребка, пауза, шорох и следующий на том же расстоянии. Как будто вдоль всего переднего края расставили людей через равные промежутки и каждому дали одинаковую работу.

Так делают, когда работают по разметке.

А по разметке работают, когда работа спланирована заранее и когда её надо кончить к сроку.

— Петь, — выдохнул Гриша. — Они по линии идут. Ровненько, слева направо.

— Идут.

— Так они ж… — Он запнулся. — Они ж на своём поле. Оно ж ихнее.

— На своём.

— Дык зачем?

Хлыстов приподнялся на локте.

— Ставят, что ли? Подновляют?

— Нет, Витя. Ставят иначе.

— Как иначе?

— Когда ставят, сперва копают, потом кладут. Копают дольше, а кладут скоро, — я прислушался ещё раз, чтоб не ошибиться. — А тут наоборот. Тут сперва долго скребут вокруг, а потом коротко тянут.

— И чего это значит?

Я лежал в мокрой траве и смотрел в темноту, где в трёхстах метрах от меня чужие сапёры на четвереньках, вслепую, тихо и очень аккуратно вынимали из земли собственные мины.

И думал о том, что месяц назад я бы этого не различил.

Что месяц назад я бы услышал «шуршит» — и всё. И что различаю я это сейчас исключительно потому, что сам две недели подряд, каждую ночь, делал ровно то же самое и слушал, как это звучит.

Гриша меня научил слушать землю. А я, оказывается, выучился слушать чужую работу.

— Снимают, — обронил я.

— Дык зачем им своё-то снимать?

Я не ответил.

Потому что ответ был один-единственный, и произносить его вслух в мокрой траве, в шестидесяти метрах от чужого переднего края, мне почему-то не хотелось.

— Витя, — велел я. — Бегом к Бабичеву. Прямо сейчас, не оглядываясь.

— Дык ты хоть скажи, чего доложить!

— Доложи, что немец снимает свои мины перед своим передним краем. И что снимает не в одном месте, а полосой, и с ровными промежутками.

Хлыстов задом отполз на два метра и вдруг замер.

— Ковалёв.

— Ну?

— Свои мины перед своим передним краем снимают, когда через них идти собрались.

— Беги, Витя.

Он пополз.

А Гриша остался лежать рядом, и я слышал, как он часто-часто дышит.

— Петь, а много их там? Ты по звуку прикинь, ты ж считать умеешь.

— Восемь мест слышу отчётливо, в каждом по двое. А сколько дальше — не скажу, дальше не слыхать.

— Дык шестнадцать! — он завозился в траве. — Это ж целый взвод ихний вылез! А когда они пойдут-то?

— Не знаю, Гриша. Этого нам никто не скажет.

Он помолчал.

— Петь, а мы успеем чего-нибудь?

Я лежал и глядел в темноту,