Крот Курской дуги - Денис Громов

У меня пересохло во рту.

Потому что я знал, на какую дорогу.

Потом взял со стола обёртку, сложил вчетверо и протянул мне.

— Хальм, — обронил он.

— Что?

— Фамилия. Первое слово — фамилия, Хальм. Второе — звание, гауптман.

— А третье?

Особист помолчал.

— Третьего я не поручусь, что верно понял, — признался он. — Он сказал что-то вроде «не наш».

— Как это — не наш?

— Не из ихнего батальона. И не из дивизии, — Крутов потёр лоб. — Он сказал: приезжает и уезжает. Вот так, двумя словами: приезжает и уезжает.

— А откуда приезжает?

Особист снова обратился к пленному.

Тот пожал плечами и ответил коротко.

— Не знает, — перевёл Крутов. — Говорит, из штаба. Из какого — не знает и знать не положено. Говорит, что таких, как он, у них несколько на всю группу и что они не при дивизиях, а сами по себе.

— Несколько, — повторил я.

— Несколько, — Крутов посмотрел на меня. — Вас это утешает или наоборот?

— Наоборот, товарищ старший лейтенант.

Я стоял с обёрткой в руке.

— Товарищ старший лейтенант. А он его боится?

Крутов поглядел на немца.

Тот сидел, положив связанные руки на колени, и смотрел в стену.

— Нет, — обронил особист. — Хуже. Он его уважает.

* * *

Ночь на пятое июля я запомнил как самую тихую ночь в жизни.

Всё уже было известно. Всё уже доложено, передано и решено — наверху, о чём мы, разумеется, ничего не знали.

Нам сказали одно: с двадцати трёх часов полная готовность, из траншей не выходить.

Отделение сидело в отсечной траншее за первым рубежом, в двух ячейках, впритирку.

Прокудин спал.

Он умел спать всегда и везде — редчайший талант, которому я так и не выучился. Сел, привалился к стенке, сложил руки на животе и через минуту засопел.

Тагир не спал. Сидел, глядя в небо, и лицо у него было спокойное, как у человека, который что-то давно про себя решил и больше к этому не возвращается.

Прохоров держал под шинелью свою тетрадь. Он с ней вообще не расставался и, по-моему, спал на ней.

Ливенские шёпотом спорили, кто с кем меняется на посту, и спорили уже второй час, хотя поста никакого не было.

Витюха пришёл около полуночи.

Пришёл из своего первого отделения, без всякого дела, просто сел рядом на дно траншеи и стал молча вертеть в руках пилотку.

— Ты чего? — спросил я.

— А ничего. Посижу.

— У тебя своя ячейка есть.

— Есть. — Он помолчал. — Там Гурьев храпит.

Мы посидели.

— Ковалёв.

— Ну?

— Я, ежели чего… — он замялся и начал заново: — Я, ежели чего, гармонь-то у Сашкиной матери возьму. Как война кончится.

— Возьмёшь.

— Дык я играть не умею.

— Научишься.

— Мне тридцать один год, — обронил Витюха. — В тридцать один не учатся.

— Прокудину сорок пять, и он учится.

Хлыстов подумал.

— Дык он же по нашей части учится.

— А ты по своей будешь.

Он покрутил пилотку ещё немного и вдруг надел её.

— Ладно, — заключил он. — Пойду я. А то Гурьев проснётся и меня искать станет.

И ушёл.

А через минуту вернулся, сел обратно и просидел до самого утра, ни слова больше не сказав.

Гриша сидел рядом со мной и очень тихо, почти без голоса, пел.

Пел что-то деревенское и длинное, слов было не разобрать, а мотив тянулся без начала и без конца.

— Гриш, ты чего не спишь? Утром небось поднимут.

— А чего спать-то? — он поёрзал. — Утром небось не дадут.

Помолчал.

— Петь.

— Ну?

— А правда, что их много?

Я подумал, что ответить.

И решил ответить правду, потому что врать ему в ту ночь было бы совсем уж подло.

— Правда.

— Ага, — обронил Гриша.

И запел опять.

Через минуту перестал.

— Петь, а ты боишься?

— Боюсь.

— Ох, — он завозился и придвинулся ближе. — А я думал, один я такой. Я думал, у меня одного вот тут вот, под ложечкой, холодно.

— Все боятся, Гриша. И я боюсь, и старшина боится, и комбат боится, только он не покажет.

— Дык комбат-то чего?

— А того, что ему за всех отвечать. Это, брат, пострашнее, чем самому лезть.

— Дык Тагир вон не боится.

Я поглядел на Тагира.

Тот сидел неподвижно и глядел в небо.

— Юсупов, а ты?

Тагир подумал секунд пять.

— Очень, — обронил он.

И снова стал глядеть в небо.

Я поглядел на часы — те самые, дёминские, с помутневшим стеклом и светящимися точками, которые мне каждое утро заводил Гриша.

Два часа шестнадцать минут.

Тишина стояла такая, что было слышно, как в трёхстах метрах, у немцев, лязгнуло что-то железное. Один раз, коротко.

Гриша перестал петь.

— Петь. А это чего?

Я не успел ответить.

Позади нас — сзади, из нашего тыла, отовсюду сразу, от горизонта до горизонта — небо встало на ноги.

Я потом много раз пробовал это описать и ни разу толком не сумел.

Не грохот. Грохот — это когда есть отдельные удары и между ними промежутки. А тут промежутков не было. Было сплошное, ровное, нарастающее, от которого земля пошла дрожать мелко и непрерывно, как вагонный пол.

Прокудин проснулся и сел.

— Ох ты, господи, — выговорил он и стал креститься — быстро, мелко, не глядя.

Гриша вцепился мне в рукав обеими руками.

— Петь! Петь, это чего?! Это они?!

— Наши!

— Чего?!

— На-ши! — заорал я ему в самое ухо.

Он не расслышал, но понял по лицу — и вдруг засмеялся.

Смеялся он взахлёб, запрокинув голову, и слёзы у него текли по щекам, и он их не вытирал.

Тагир поднялся во весь рост, посмотрел поверх бруствера на запад и стоял так, покамест я не дёрнул его за ремень вниз.

А над нами шло.

Небо было в полосах — багровых, идущих одна за другой, — и они уходили туда, где две недели подряд, каждую ночь, восемь пар рук вынимали из земли собственные мины.

Я поглядел на часы.

Два часа двадцать минут.

Мы успели.

Не я успел и не Гриша с Витюхой. Успела вся эта громоздкая машина, которая три дня переваривала три слова про шорох, — и всё-таки переварила и повернулась вовремя.

А потом я вспомнил про тех восьмерых пар рук.

Про то, что они там сейчас, на нейтралке, под этим самым небом. Что они кончили работу к сроку, как им велели, и что кому-то из них наверняка не дали уйти вовремя.

И вот тут мне стало не по себе — совсем не так, как бывает от страха.

— Петь! — заорал Гриша сквозь грохот. — Ты