Крот Курской дуги - Денис Громов

На двадцать седьмой я услышал.

Не увидел — услышал. Звук изменился: до этого он шёл ровный, а теперь стал прерывистый, с надрывом, — механик переключался, потому что впереди была промоина.

— Гриша. Хватит.

— Дык три штуки осталось!

— Хватит. Уходим.

— Куда?

— В сторону. Влево, в промоину. Не назад, слышишь? Поперёк.

Мы отползли метров на сорок и залегли в промоине, все четверо, вжавшись в глину.

И стали ждать.

Ждали минут пятнадцать.

Танк дошёл до нашего первого ряда и встал.

Не подорвался — встал.

Стоял минуты три, урча на месте, и я лежал в промоине и чувствовал, как у меня внутри всё опускается, потому что понял: механик увидел.

Свежая земля. Двадцать семь лунок, засыпанных на скорую руку, посреди сухой утоптанной межи. Это видно даже из щели.

— Ковалёв, — просипел Прокудин. — Он чего встал-то?

— Увидел.

— И чего теперь?

— Теперь сдаст назад и пойдёт в обход.

— Дык в обход ему некуда! Там же промоина и борозда!

Я замер.

Потому что Прокудин был прав.

Слева промоина — та самая, где мы лежим. Справа старая борозда, глубокая, заросшая. Танку в обход некуда, ему только назад.

А назад ему нельзя, потому что за ним по узкой меже идёт вся остальная колонна, и он их запрёт.

Танк постоял ещё минуту.

И пошёл вперёд.

Прямо по свежей земле, по нашим двадцати семи лункам, — потому что механик решил, что успеет проскочить, или потому что ему сзади дали команду не задерживать, или потому что он вообще ничего не увидел, а просто выбирал передачу.

Этого я никогда не узнаю.

Подорвался он на четвёртом метре.

Гусеница развернулась и легла на землю длинной лентой, и танк доехал по инерции полкорпуса и встал наискось, перегородив межу целиком.

Прокудин приподнялся.

— Лежи! — рявкнул я и вдавил его в глину.

Через минуту из танка полез экипаж.

Их было четверо. Они вылезли не сразу, а сперва долго не открывали люки, и открыли, только когда стало ясно, что не горит.

Один из них спрыгнул на землю и остался стоять, глядя на разутую гусеницу.

Стоял и глядел.

Потом присел на корточки и потрогал её рукой — точно так же, как трогал Панкратов настил на дороге.

— Гляди-ка, — прошептал Прокудин. — Он ведь тоже, поди, механик.

Мы пролежали в промоине до вечера.

Танк на меже так и остался стоять, и ту межу немцы за весь тот день не расчистили: подойти к ней они не могли, потому что за ней стояло ещё девять наших штук, а откуда им было знать, что там всего девять.

Вот вам и вся арифметика сапёрного дела.

Двадцать семь мин, четыре человека и два часа работы — против одного танка и всей ложбины.

* * *

Вернулись мы в темноте.

Ползли обратно те же четыреста метров, только теперь по темноте и медленнее, и последние сто метров Тагир тащил Прокудина, потому что у печника отнялась нога — не от раны, а от того, что он пролежал восемь часов в одном положении в мокрой глине.

На гребне нас встретил Панкратов.

Он не спросил ничего. Пересчитал нас глазами — раз, потом второй — и только потом обронил:

— Ну.

— Один встал на меже, — доложил я. — Межа закрыта.

— Все живы?

— Все.

Старшина закрыл глаза и постоял так секунды три.

— Ковалёв, ты сколько поставил?

— Двадцать семь. Из тридцати.

Панкратов поднял голову.

— А три где?

— Три остались в ящике. Он подходил, я решил, что хватит, и увёл людей.

Панкратов открыл глаза.

— Почему?

— Потому что он подходил. Двадцать семи должно было хватить.

Старшина долго на меня глядел.

— Вот за это, — обронил он наконец, — вот за это тебе, Ковалёв, отдельное спасибо. Не за танк.

— За что?

— За то, что три штуки не поставил.

Он повернулся и полез вниз, к полуторке.

— Их, знаешь, у нас каждый второй ставит, — бросил он через плечо. — Все тридцать. Потому что тридцать выдали — значит, тридцать надо. А потом мы этого второго собираем по кускам и удивляемся.

* * *

Прохоров ждал у машины.

Он стоял, вцепившись в борт, и, когда увидел нас, у него задрожал подбородок, и он тут же отвернулся, чтоб никто не заметил.

— Миша, ты запомнил, чего я велел?

Он повернулся.

И вдруг заговорил быстро, глотая слова:

— Вы уползли в восемь сорок. До межи добрались в девять двадцать, я по часам засекал, мне старшина свои дал. Значит, четыреста метров за сорок минут. Танк встал в одиннадцать пятнадцать. Вы вернулись сейчас, в двадцать один десять, значит, лежали десять часов без малого.

Он перевёл дух.

— И ещё я записал, что пулемёт бил дважды. Первый раз в восемь пятьдесят, второй в девять ноль пять. И оба раза высоко.

— Ты откуда знаешь, что высоко?

— Дык вы ж живые, — объяснил Прохоров.

Я поглядел на этого мальчишку в очках с примотанной дужкой.

— Миша.

— Я.

— Иди на кухню и забери свою тетрадь.

Про то, что было дальше, я расскажу коротко.

Шестое, седьмое, восьмое июля слиплись в моей памяти в одно, и я до сих пор не могу разложить, что было в какой день.

Помню отдельные куски.

Помню, как мы ставили ночью перед контратакой, и над нами всё время висели ракеты, и приходилось замирать по десять раз на каждой мине.

Помню, как полуторка не смогла выехать из балки, и мы носили ящики километр на руках, и Тагир нёс четыре, и я на него орал, а он молчал и нёс.

Помню, как в отделении появились двое новых вместо Степана, которого увезли с перебитыми ногами. Он был жив, его увезли в санбат, и больше я про него ничего не знал.

Помню, как под Понырями что-то горело трое суток подряд, и днём над горизонтом стоял чёрный столб, а ночью — красный.

Помню, как седьмого утром мимо нас провели пленных, человек тридцать, и никто на них не смотрел, потому что все спали стоя.

Помню Хлыстова, который на четвёртые сутки сел на землю и заплакал безо всякой причины, а потом встал и пошёл работать.

Помню Женю, которая приехала на подводе из медсанбата, увидела нас и сказала: «Вы на кого похожи, а?» — и голос у неё сорвался.

И помню, что за эти дни я спал в общей сложности часов девять.

Вот это надо запомнить.

Девять часов за четверо суток.

Всё, что случилось потом, началось отсюда.