Крот Курской дуги - Денис Громов

Перед выходом Панкратов отвёл меня в сторону.

— Петя.

— Слушаю, Ерофей Ильич.

— Ты вот чего запомни, покамест не пошёл, — он говорил быстро, вполголоса, и это было на него не похоже. — Танк — он не человек. Он тебя не видит.

— Как не видит?

— А так. Механик глядит в щель, у него обзор — вот такой, — старшина показал двумя ладонями. — Он дорогу видит, а тебя в траве не видит, покамест ты не встал. Ты, ежели лежишь, — ты для него кочка.

— А командир?

— Командир в башне и глядит вдаль, ему до тебя дела нет, — Панкратов оглянулся на гребень. — Так вот. Ты от него не бегай. Бегущего они видят и стреляют. Ты лежи и жди, покамест он мимо пройдёт.

— Мимо не пройдёт, я на его пути ставить буду.

— А ты ставь и отползай в сторону. Не назад, а в сторону, поперёк. Он вперёд едет, а не вбок.

Он вдруг взял меня за плечо.

— И ещё. Ежели он на твою мину сядет — не подымайся глядеть. Никогда. Из него люди полезут, а у них автоматы.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял! Повтори!

Я повторил.

Он выслушал, кивнул и отпустил моё плечо.

— Иди, — обронил он. — И это… Соловьёва береги.

Второй раз за десять минут мне сказали одно и то же двое разных людей.

* * *

Ползли двадцать минут.

Ползли не прямо, а вдоль гребня, потом по промоине, потом снова открытым, и на открытом нас заметили.

Заметили не танкисты — пехота, сопровождающая. Она шла за танками и залегла в ложбине, и оттуда по нам ударили из пулемёта.

Первая очередь прошла высоко.

Вторая — по земле, метрах в десяти впереди, и я успел увидеть, как от сухой земли отскакивают маленькие серые фонтанчики.

— Ложись! Не двигаться!

Мы лежали.

Пулемёт погулял по гребню, потерял нас и ушёл вправо.

— Гаврилыч!

— Тут я, — донеслось сзади. — Живой.

— Ящики целые?

— Целые. Я на них лёг.

— Дальше по одному. Двадцать метров интервал. Гриша — за мной.

До межи мы добрались в девять двадцать.

Танк был в двухстах метрах правее и продолжал ползти. Медленно, вслепую, но ползти.

Я лёг на межу и посмотрел вдоль неё.

Узкая. Метра три с половиной. Слева промоина, справа старая борозда, заросшая полынью.

Место было идеальное. Просто идеальное. Немец шёл в бутылочное горло и не мог из него выйти.

— Тагир!

Он подполз, волоча оба ящика по земле — по одному в каждой руке, за верёвочные ручки, и полз при этом на локтях.

Я потом сообразил, что он тащил сорок килограммов четыреста метров под пулемётом и ни разу не остановился.

— Юсупов, руки целы?

Тагир поглядел на свои ладони.

Верёвочные ручки прорезали их до крови — обе, поперёк, ровными полосами.

— Целы, — обронил он.

— Открывай. Гриша — копаем. Не по одной, по три. Копаем и ставим сразу, без разметки.

— А формуляр? — выдохнул Гриша.

Я на секунду замер.

Потому что это спросил восемнадцатилетний деревенский парень, который два месяца назад не знал слова «формуляр» и который сейчас лежал под пулемётом в четырёхстах метрах от своих.

— Формуляр потом. Запоминай: межа, от расщеплённой ветлы двести двадцать шагов, три ряда поперёк.

— Запомнил.

— Повтори.

Он повторил.

Мы начали ставить.

Ставили быстро — так быстро, как я не ставил никогда, и я всё время слышал внутри голос Панкратова: спешащий сапёр — второй раненый.

Но выбора не было. Танк шёл.

Триста метров. Двести восемьдесят.

Двенадцать штук. Пятнадцать. Восемнадцать.

Прокудин подтащил третий ящик и лёг рядом, отдуваясь.

— Товарищ командир отделения.

— Что?

— Гляньте назад.

Я оглянулся.

И вот тут у меня по-настоящему пересохло в горле.

Сзади, метрах в шестистах, там, где ложбина выходила из-за гребня, стояли остальные немецкие танки.

И они больше не ждали.

Они шли — все сразу, развернувшись уступом, и шли не по меже.

Они шли по полю. Прямо по нашему майскому минному полю, широким фронтом, и впереди них, метров на сто впереди, ползло что-то маленькое, приземистое и очень странное.

Я схватил бинокль.

Это была танкетка. Небольшая, гусеничная, без башни, ниже человеческого роста.

В ней не было человека.

Она шла сама, вихляя, как слепая, и за ней, отставая, катился второй такой же.

— Что это? — не понял Прокудин.

— Не знаю, — ответил я честно.

И это была чистая правда, потому что в той жизни я про такие штуки читал ровно один раз, в популярной книжке, и запомнил только, что они были.

— Гаврилыч! — окликнул я. — Ты такое видал?

— Не-е, — Прокудин глядел во все глаза. — Это чего ж такое? Это ж без человека едет!

— Без человека.

— Дык кто ж им правит?

— Проводом, — ответил я, вспоминая наконец. — По проводу правят, издали. Оно ползёт, а сзади человек в танке сидит и крутит.

— Свят-свят, — выговорил печник. — И чего оно?

— А оно взрывается.

— Само?!

— Само. Когда доедет докуда надо.

Прокудин перекрестился — второй раз за день, и на этот раз медленно, обстоятельно.

— Это ж какая голова такое выдумала, — обронил он.

Первая танкетка наехала на мину.

Взрыв был огромный — гораздо больше, чем должен быть от нашей противотанковой. Землю подняло стеной метров на двадцать, и в этой стене исчезло всё: и танкетка, и десяток метров поля вокруг неё.

Когда осело, на месте взрыва была воронка.

Большая. Чистая. Проходимая.

За ней, в двадцати метрах, катилась вторая танкетка.

Я лежал на меже, с восемнадцатью поставленными минами за спиной и с танком в двухстах метрах справа, и медленно понимал, что вижу.

Они не разминировали.

Они пробивали в наших полях коридоры — по одному взрыву на каждые двадцать метров, и им было не важно, сколько мин уцелеет по краям.

За полем стоял лес.

Из леса выходили новые.

— Ерофей Ильич!! — заорал я в сторону гребня, хотя до гребня было четыреста метров и меня никто не мог услышать.

Гриша поднял голову.

Лицо у него было в глине, пилотка потерялась, и волосы стояли дыбом.

— Петь, — окликнул он совершенно спокойно. — А чего делать-то будем?

Я поглядел на межу.

Восемнадцать штук стояло. Двенадцать оставалось в ящиках.

Танк справа прошёл ещё двадцать метров и был теперь в ста восьмидесяти.

— Ставим, — велел я.

— Так они ж не по меже пойдут!

— Один по меже пойдёт. Ставим.

Мы поставили ещё девять.

Ставили в четыре руки — я и Гриша, — а Прокудин с Тагиром подавали, и никто из нас за эти минуты не поднял головы, чтоб поглядеть, где танк.

Не поднимали нарочно.

Есть такая