Крот Курской дуги - Денис Громов

— Что запишешь?

— Ну вот это. Что надо вслух говорить.

Я подумал.

— Запиши, Миша.

* * *

Я нашёл её.

Не сразу — на следующий день, когда поле уже сняли целиком и когда по нему можно было ходить в открытую.

Я вернулся на свою полосу и прошёл её ещё раз. С щупом. Медленно.

Она стояла между третьим и четвёртым моим тычком.

Точно посередине. Деревянная, наша, майская, чуть просевшая в вязком грунте и потому лежащая на два пальца глубже, чем обычно.

Я измерил расстояние между собственными отметками — по ямкам от щупа, они были ещё видны в сырой земле.

Мерил я пальцами, потом линейкой, которую взял у Прохорова, потом ещё раз пальцами, потому что не поверил линейке.

Ямки шли парами: две рядом, потом промежуток, потом опять две.

В первой половине полосы — там, где я работал спокойно, — промежутки были ровные, в четыре пальца, и их было много.

А ближе к концу они стали шире и реже.

Я прошёл по своим ямкам от начала до конца и сосчитал.

На первых четырёх метрах я сделал тридцать восемь тычков.

На последних четырёх — двадцать один.

Ровно вдвое меньше.

И я не заметил. Ни одной секунды не заметил, что стал делать вдвое реже, — потому что каждое следующее движение отличалось от предыдущего на волосок, а волосок за волоском набралось вдвое.

Восемь сантиметров.

Я тыкал через восемь, а не через четыре пальца.

Я делал это девять минут вместо тридцати, ночью, на четвёртые сутки без сна, — и всё это время был совершенно уверен, что делаю правильно.

Никакого Хальма.

Никакой немецкой хитрости, никакого замысла, никакой ловушки на умного.

Просто человек торопился.

Я сидел на этом поле, наверное, час.

Потом пришёл Панкратов.

Он подошёл, посмотрел на ямку, на мои отметки, на щуп, лежавший рядом, — и всё понял без единого слова.

Сел рядом.

Долго молчал.

— Восемь? — обронил он наконец.

— Восемь.

— Ага.

Он достал кисет и стал сворачивать самокрутку — медленно, разглаживая бумажку на колене.

— Я тебе, Петя, сейчас скажу одну вещь, — начал он. — А ты её выслушай и не перебивай, потому что я её один раз скажу.

— Слушаю.

— Ты его убил.

Я поднял голову.

— Ты его убил, — повторил Панкратов ровно. — Не немец и не судьба. Ты. Своей рукой, восемью сантиметрами.

Он лизнул край бумажки.

— И теперь ты с этим будешь жить. Всю жизнь, сколько её тебе отпущено.

Он прикурил.

— А теперь вторую вещь слушай.

— Слушаю.

— Ты через это либо сломаешься, либо станешь такой сапёр, каких на свете нету. — Он затянулся, — третьего не дано. Я двоих таких видал.

— И что с ними стало?

— Один спился, — обронил старшина. — А второй сидит тут, с тобой рядом, и самокрутку курит.

Я повернулся к нему.

Панкратов глядел прямо перед собой, на перепаханное поле.

— В тридцать шестом, — проговорил он, — на Днепрострое. Я тогда взрывником был и людей ставил. И я поставил парня туда, куда ставить не надо было, потому что торопился и потому что мне казалось, что я всё знаю.

Он помолчал.

— Его звали Мыкола. Ему было двадцать три.

— И что вы сделали?

— Три дня пил, — обронил Панкратов. — А на четвёртый вышел на работу и завёл тетрадку. И стал в неё писать, чего делать нельзя. Я её семь лет вёл, до самой войны, и там к сорок первому году было девяносто восемь пунктов.

— Где она?

— Дома осталась, под Смоленском, — он выбросил окурок. — Вместе с домом.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Ты, Петя, тетрадку-то заведи, — велел он. — Прямо сегодня.

— Ерофей Ильич.

— Ну?

— А как вы после Мыколы работать начали?

Панкратов постоял, глядя на поле.

— Плохо начал, — обронил он. — Первый месяц я вообще людей ставить боялся. Всё сам делал, а на них глядеть не мог. Они у меня стоят, а я сам лезу.

— И что?

— А то, что через месяц ко мне мастер подошёл. Хороший был мужик, Тимофей Палыч, царствие ему небесное. Подошёл и говорит: Ерофей, ты чего это делаешь?

— И что вы?

— А я ему: боюсь послать, — старшина усмехнулся в сторону. — А он мне — а ты не бойся послать. Ты бойся послать неготового. Это, говорит, разные страхи, и один полезный, а другой вредный.

Он поглядел на меня.

— Вот и ты гляди, чтоб у тебя правильный страх был.

— А как отличить?

— А просто, — Панкратов надел пилотку. — Ежели боишься, что человек не готов, — иди учи. А ежели боишься сам себя — иди работай, покамест не пройдёт.

Он пошёл к деревне и уже отойдя обернулся:

— И вот ещё, Петя. Ты Соловьёва не забывай. Только не так, как ты его сейчас помнишь.

— А как?

Старшина не ответил.

Он повернулся и пошёл, и я его в тот день больше не видел.

Тетрадь я завёл в тот же вечер.

Выпросил у писаря — не за сахар, а просто так, потому что писарь про Гришу уже знал и молча выдал две.

Первую страницу я озаглавил: «Чего делать нельзя».

И написал первый пункт.

«1. Нельзя решать, что ты пройдёшь быстрее, чем можешь. Даже ежели ты за месяц ни разу не ошибся. Особенно ежели за месяц ни разу не ошибся».

Потом посидел и приписал ниже, мельче:

«9 июля. Соловьёв Григорий, 18 лет».

Второй пункт я записал через два дня, третий через неделю.

К концу войны в этой тетради было сто шестьдесят два пункта, и почти под каждым стояла фамилия.

* * *

Хоронили Гришу одиннадцатого, в общей могиле у деревни, вместе с шестью другими.

Панкратов сказал несколько слов. Я не сказал ничего, потому что не смог.

Тагир Юсупов, который за два месяца произнёс, наверное, слов пятьдесят, вдруг заговорил на своём языке — длинно, минуты полторы, — а потом перевёл:

— Хороший был. Молодой. Пел.

И, помолчав, прибавил:

— У нас говорят: кто поёт, тот дом строит. Даже если не строит.

Больше он в тот день ничего не сказал.

Прокудин плакал открыто, не стесняясь, как плачут пожилые деревенские мужики, — уперев руки в колени и раскачиваясь.

Хлыстов стоял с каменным лицом и не моргал.

Фрол и Кузьма держали пилотки в руках и глядели в землю.

Прохоров держал свою тетрадь и всё время поправлял очки.

Женя пришла из медсанбата и встала рядом со мной, и мы всю церемонию простояли молча, и один раз она взяла меня за руку — коротко, на три секунды, — и отпустила.

А после, когда все разошлись, осталась.

— Ковалёв,