Крот Курской дуги - Денис Громов

построении зачитал «за проявленное мужество и умелые действия при разминировании… наградить медалью „За отвагу“ красноармейца Ковалёва Петра Никифоровича», я не сразу понял, что речь обо мне.

Меня толкнул в бок Прокудин.

— Идите, — прошипел он. — Идите, товарищ командир отделения, вас зовут.

Я вышел из строя.

Бабичев приколол медаль сам, левой рукой, потому что правая всё ещё висела на перевязи. Приколол криво, и я потом весь день ходил с перекошенной.

— Служу Советскому Союзу.

Строй стоял.

А потом случилось то, чего я не ждал и к чему был совершенно не готов.

Из строя вышел Прокудин.

Вышел без команды, на два шага, повернулся к строю и сказал громко, на весь взвод:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

Бабичев опешил.

— Ну… обращайтесь.

— Я, товарищ лейтенант, хочу сказать за отделение, — печник оправил гимнастёрку. — Мы вот тут промеж себя говорили. Мы хотим, чтоб в приказе записали, что медаль эта не одному Ковалёву.

— Как это не одному?

— А так, что на хутор четверо ходили, — Прокудин повернулся и поглядел на строй. — Панкратов Ерофей Ильич, Хлыстов Виктор, Соловьёв Григорий и Ковалёв. А медаль одна.

Стало очень тихо.

Бабичев поглядел на Панкратова.

Старшина стоял на левом фланге и глядел прямо перед собой, будто ничего не слышал.

— Прокудин, — обронил лейтенант. — Вы в приказ по армии вносить изменения предлагаете?

— Никак нет, товарищ лейтенант. Я предлагаю вслух сказать.

— А вы уже сказали.

— Дык я перед строем сказал, а надо, чтоб вы сказали.

Бабичев постоял.

Потом повернулся к строю и произнёс — негромко, но так, что услышали все:

— На объекте у хутора работали четверо. Старшина Панкратов, ефрейтор Хлыстов, красноармеец Соловьёв и красноармеец Ковалёв.

Он помолчал.

— Красноармеец Соловьёв погиб девятого июля.

А затем скомандовал разойтись.

* * *

Их было в строю двадцать девять человек. Первый взвод. По штату в нём должно было быть сорок два, а на двадцать первое июня было тридцать восемь.

Я стоял перед этим строем с медалью на груди и ничего не чувствовал.

Совершенно ничего. Ни радости, ни гордости, ни даже усталого удовлетворения.

Только одну мысль, очень тупую и очень настойчивую: она за хутор. За пятое июня.

А девятого июля я убил Гришу Соловьёва, и за это мне ничего не будет.

После построения ко мне подошёл Хлыстов.

Подошёл боком, глядя в сторону, как всегда, когда собирался сказать что-нибудь неудобное.

— Ковалёв.

— Ну?

— Ты на Гаврилыча не серчай.

— За что серчать?

— Дык он про медаль вылез, — Витюха поскрёб под пилоткой. — Он это не для себя, ты не думай. Он вообще не про себя говорил, он даже себя не назвал, хотя он на хутор не ходил и права не имел.

— Я знаю, Витя.

— Он про Гришку хотел, — обронил Хлыстов. — Он всё ходил и говорил: как же так, парень погиб, а его фамилию нигде не назовут. Он третий день из-за этого не спит.

Мы постояли.

— И вот ещё, — прибавил Витюха. — Ты, ежели тебе медаль не в радость, ты её носи всё равно.

— Почему?

— А потому, что люди глядят, — объяснил он просто. — У нас в батальоне за лето три медали дали. Три, Ковалёв. И одна из них у тебя. Так вот, ежели ты её в карман сунешь, то оно как будто и не было ничего.

Он сплюнул.

— А ежели носишь — то они видят, что бывает.

* * *

Вечером Панкратов нашёл меня за карьером.

Я сидел на краю и вертел в руках медаль. Отвинтил её и вертел.

Старшина сел рядом, достал кисет.

— Привинти, — велел он.

— Ерофей Ильич.

— Привинти, я говорю.

Я привинтил. Медаль оказалась тяжелее, чем выглядела, и колодка у неё была новая, необмятая, и она топорщилась.

Он молча свернул самокрутку, прикурил и минуты три курил, глядя вниз, на дно карьера, где ещё торчали наши колышки и белели полоски бинта на разметке.

— Хорошее ты место нашёл, — обронил он вдруг.

— Панкратов его теперь ведёт. По приказу.

— Знаю, что ведёт. Мне комбат вчера бумагу дал и сказал: вот тебе, Ерофей, должность, — старшина усмехнулся. — Я за тридцать лет первый раз получил должность, которая мне нравится.

— Ты думаешь, она тебе за хутор? — спросил он наконец.

— Написано за хутор.

— Написано за хутор, — согласился Панкратов. — А выдали тебе её за то, что ты живой.

Я повернулся.

— Это как?

— А вот так, — он выдохнул дым. — Ты за два месяца в этом батальоне четырнадцать раз выходил на поле. Я считал. Четырнадцать. Из тех, кто выходил столько же, живых двое: ты да я.

Он стряхнул пепел.

— Медаль, Петя, дают не за подвиг. Медаль дают за то, что человек ещё есть и его можно построить и приколоть.

— Хреновое утешение.

— А я тебя не утешаю, — отрезал старшина.

Он помолчал.

— Ты письмо-то написал?

— Написал.

— Отправил?

— Отправил третьего дня. Через писаря, с полевой почтой.

— Что написал?

Я поглядел на него.

— Правду.

Панкратов повернул голову.

— Всю?

— Всю. Что полоса была моя. Что я её прошёл вчетверо быстрее, чем надо, и сказал ему, что чисто. Что он пошёл потому, что мне верил.

Старшина очень долго молчал.

Потом бросил окурок и придавил его каблуком — тем же самым движением, каким давил окурок в тот вечер за кухней, два месяца назад, когда спросил меня, откуда я знаю.

— Дурак ты, — обронил он.

— Может быть.

— Не «может быть». Дурак, — он поднялся. — Ей теперь с этим жить. Ей теперь не «погиб смертью храбрых», а «убил командир, который его учил».

Я тоже поднялся.

— Ерофей Ильич. А ежели бы я соврал?

— То было бы легче.

— Кому?

Панкратов посмотрел на меня.

— Тебе, — обронил он. — Тебе, Петя, было бы легче. Не ей.

И пошёл.

На пятом шаге остановился.

— А правильно ты сделал, — бросил он, не оборачиваясь. — Дурак, а правильно.

* * *

Про эти четыре дня надо сказать ещё одно.

Мы работали.

С двенадцатого числа батальон снимал свои же поля — те, что ставили в мае и июне, потому что через них надо было пропускать наши танки.

И вот тут раздельный метод показал, чего он стоит на самом деле.

Потому что снимать — это не ставить.

Ставишь ты по шнуру, ночью, в тишине, и никто в тебя не стреляет, потому что немец не знает, что ты тут. А снимаешь ты днём, под огнём, и снимаешь то, чего никто не записал.

Двенадцатого мы вышли на майское поле у ветлы.

То самое, которое ставили двадцать первого июня — первое, которое мы делали по-новому и