Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Слуги и дружина заняли свои места сами, и наш караван на сотню человек покинул Мытищи под поклоны встретившихся работников. Ураз старался не зевать, ноги в стременах привычно работали во славу сохранения позвонков и задницы, и я столь же привычно мечтал о рессорах, которые позволят мне кататься как положено важному человеку — в карете. Без них трясет безбожно, и лучше уж верхом. Работы ведутся, прогресс есть, и однажды я навсегда распрощаюсь с седлом.

Следом за нами двинулась парочка купеческих караванов — тракт Москва-Мытищи оживленный, безопасный, но мужикам приятно прокатиться со мной, чтобы потом рассказать об этом всем желающим и не желающим. Может и договориться с кем-нибудь выгодно поможет: никаких реальных бонусов «с Греком до Москвы недавно ездил…» не дает, но может впечатлить партнеров.

Доведенная до доступного человеческим рукам совершенства грунтовка стелилась под копытами и колесами, теплое солнышко потихоньку побеждало промозглую сырость в воздухе, окрашенные золотом и красным деревья радовали глаз, а каждый километр фиксировался путевым столбом на обочине, отсчитывающим оставшееся до Москвы расстояние.

С первым едущим в Мытищи караваном (соль везут, Строганов мне «чисто как своему» по хорошей цене ее продает) мы разминулись на втором километре. Затем, с другим, на четвертом, а после караваны начали встречаться так часто, что я перестал считать. Реже караванов, но регулярно — патрули из десятка дружинников. Спокойные места, добрым людом полнятся, но профилактика преступлений демонстрацией вооруженных до зубов суровых мужиков помогает сохранить такое положение.

Десять километров пути за разговорами с пасынком, духовником и телохранителем пролетели незаметно, и мы остановились отдохнуть у почтовой станции. Частокола нет и здесь — вместо него такой же, как дома, высокий дощатый забор. Ворота охраняются дружинниками — пошлины нет, платы за вход тоже, но в тетрадку особую записаться надо. Даже мне надо, но уже не для контроля трафика, а для придания записыванию почти ритуального ореола.

За воротами нас встретила огромная конюшня. Сначала была в три раза меньше, но поток людской настолько велик, что пришлось расширять. Малая часть конюшни отведена под «казенных» скоростных лошадок, почтальонам на смену, остальное — для гостей.

Нас много, конюшня почти заполнена, мы ненадолго, поэтому достаточно коновязей с корытами под воду и овес. Отдыхайте, зверюшки, хорошо поработали, а кобылке моей — яблочко за смирный норов!

Когда моя каурая красавица деликатно откусила кусочек яблока на моей руке, в конюшню вбежало трое мужиков средних лет. Первый — старший ямщик, держит пригляд за конюшнями. Крепкий, широкоплечий, с давным-давно обветренным до точки невозврата лицом. Плотный суконный кафтан темно-коричневого цвета «приталивается» кожаным поясом с ножом в простых ножнах и связкой ключей от конюшен. На голове — простая темная шапка без меха. Все добротное, чистое и новое — я своим людям хорошо плачу и предоставляю «корпоративные скидки» на покупку нашей продукции, в том числе ткацкой. Ерофеем зовут.

Второй — трактирщик Ларион, выделяющийся на фоне остальных белым передником поверх кафтана. Тощий настолько, что можно быть уверенным — кушает столько, сколько положено, не «откусывая» от корпоративных продуктов напрямую. Опосредованно тоже не «откусывает» — у нас в Мытищах и «подшефных» объектах с бухгалтерией и ревизиями строго.

Третий — почтовый дьяк Гаврила Савельев. Из поповичей, поэтому грамотный. Давно в чиновниках ходит, поэтому успел ментально слиться со своими учетными книгами, ключами на поясе и висящей на груди казенной печатью. «Человек в мундире» до изобретения мундира!

После поклонов и приветствий старший ямщик попытался проявить инициативу:

— Сейчас освободим для ваших лошадок стойла, Гелий Далматович. Не знали просто, что вы нам милость великую своим приездом окажете.

— Не нужно, Ерофей, мы ненадолго, — пресек это я. — Людей добро выучил, овес насыпали раньше, чем мы спешиться успели, — добавил, чтобы он не суетился.

Не люблю лишних движений.

Ямщик просветлел лицом и поклонился, а инициатива перешла к трактирщику:

— Велите обед подать, Гелий Далматович? Откушайте у нас, окажите милость.

— Обед — это надо, — поощрил я его улыбкой. — На пятнадцать человек накрывай, Ларион.

Я, Ураз, Силуан, Тимофей и десятники.

— Сей же миг накроем, Гелий Далматович, — с глубоким поклоном убежал трактирщик.

Спокойно дождавшийся пока те, кому больше надо, покажут себя начальству, дьяк с поклоном доложил:

— На станции все в порядке, Гелий Далматович. Почта идет без задержек, свежие лошади всегда в достатке, жалоб за последний месяц не поступало.

Мог бы и не докладывать на самом деле — я ему доплачиваю сверху положенного из казны, чтобы разлада в «тройке» управляющей не было, но он мне не подчиняется, ибо Государев человек. Чистый жест уважения.

— Добро́, Гаврила Савельевич, — кивнул я. — Спасибо. Откушаешь с нами?

— Спасибо за милость твою, Гелий Далматович, — глубоким поклоном выразил он согласие.

— Догони Лариона, пущай еще прибор на стол добавит, — отправил я в трактир ближайшего слугу.

Опытный дьяк еще раз поклонился — в этот раз временно прощаясь — и свалил, чтобы не мозолить важному человеку глаза дольше необходимого.

Еда в трактире простая, но добротная: картошечка с маслом и котлетами, «суп дня» — нам выпал гороховый — свининка и тощие средневековые куры. Есть и каши, полный набор, но нам их, неведомым трактирским чутьем почувствовав наши желания, не дали. Котлеты с картошечкой — это такой столп общепита, что его ничем не перебьешь! А здесь это — очень дорогой и редкий продукт, потому что системные усилия по завозу на Русь и раздачи людям семян начались совсем недавно. То, что на столе — выращено на опытных Мытищинских делянках. Полтора рубля за порцию между прочим! На десерт — румяные пирожки с яблочками и щавелем да веселые рассказы дьяка, который за годы карьеры успел немало их накопить.

* * *

Как-то так получилось, что в палатах Государевых я присутствую даже когда меня нет. Печки, стекла в окнах, «керосинки», внедренная мной система двойных дверей и «тамбуров» перед отапливаемыми помещениями, стандартные удобные лавки для коридоров, звонкие золоченые колокольчики для вызова слуг (странно, но до меня такого не было) — все это тонким слоем размазано по самому Дворовому бытию, становясь незаметными и незаменимыми.

В кабинете Государя это особенно заметно: Иван Васильевич работает за подаренным мной столом с глубокой столешницей с бортиком по краям, выдвижными запирающимися ящиками и наклонной вставкой под письмо, позволяющей Государю сохранять свою гордую осанку. Сидит при этом на подаренным мной же «рабочем троне», эргономичная