Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

class="p1">Понимает, что без горы Цареградского бабла пришлось бы гораздо хуже. Невозможно накормить всех голодных, невозможно вручную проконтролировать каждый мешок зерна, поэтому мы и не пытаемся: хлеба на Руси нынче полно, от податей крестьян освободили, склады набили, а дальше будь добр сам не плошай.

— Смилуйся, Господь, над душой его грешной, — перекрестился Данила, и мы перекрестились следом.

Нормальный мужик был Сулейман Великолепный. Ничего личного — просто политика.

— Сказывают и иное, — перешел Дворецкий к интересной мне теме. — За школы церковные тебе, Государь, шибко благодарны.

А как не быть, когда твоим пацанам (не смог пропихнуть образование для девочек, «домостроевцы» на дыбы встали) дают пусть не путевку в жизнь, но возможность влезть в абсолютно непредставимую еще пятью годами ранее штуку под названием «социальный лифт»? Даже зародыш массовой системы образования вызывает у народа чистейший восторг и искреннее желание молиться за здоровье своего хорошего Царя.

— Дремучими да неграмотными править не желаю, — скромно ответил довольный услышанным Иван Васильевич, который все те же пять лет назад ничего против «дремучих да неграмотных» не имел и вообще без «Цареградского опыта» относился к податному населению как положено в эти времена — как к скоту.

— Мне тут давеча на «академиков» твоих жаловались, — хохотнув, перевел тему Государь. — Напились да с дружинниками драться полезли. Просили указ по голове люд ученый не бить отозвать, мол, по телу лупцевать-то мягко, да без синяков на роже поутру человек и не помнит ничего, может и в другой раз по удали пьяной полезть.

Мы с Данилой рассмеялись, представив эту картину.

— Мыкаются бедолаги без места своего, — с улыбкой заметил я. — Человек без места что соломинка степная, гоняет его ветер, а бесы зацепиться норовят. Ничего, последний этажик достроить осталось.

Строится Академия наук на территории Китай-города и настолько контрастирует с имеющимися там постройками в плане архитектуры, что Государь по весне собирается весь Китай-город обновить, чтобы все здания были с колоннами и каменные. Потеряет сердце Москвы часть своего самобытного облика, в этакий мини-Петербург превратится, но Римское наследие заставляет соответствовать.

После обеда, как Данила и обещал, а Царь не противился, мы направились в горенку, где «подобрали» маленького Алешку и переместились на просторный, украшенный выложенными камнем дорожками, складами-хлевами и яблоневым садом двор Захарьиных.

В этот момент в ворота въехал Никита со своей дружиной, который при виде нас удивился и был вынужден спешиться подальше, чтобы подойти и поклониться Царю как положено. А вот последний не удивился и на поклон ответил вопросом:

— Дело сделал?

— Сделал, Государь, — поклонился Никита. — Честь по чести.

— Добро́, — кивнув, Иван Васильевич демонстративно потерял к начальнику своей охраны интерес.

Не знаю, что там было за «дело» — много их у Царя и «избранников», и у меня много, вот и не лезу куда не просят.

Тем временем мои слуги принесли простой дощатый ящик и поставили у наших ног.

— Это тебе, Алексей, — присев на корточки, сообщил я пацану. — Забава и упражнения для ног, — обозначил пользу, пока слуги вынимали из ящика завернутый в холстину подарок. — Откроешь сам?

Мальчик посмотрел на отца — молодец какой — получил одобрительный кивок и поклонился мне с умилительной серьезностью:

— Спасибо, дядька Герий.

Сложно Алешке «л» дается.

Малыш сдернул холстину, явив взгляду подходящий ему по габаритам — то есть маленький — трехколесный велосипед с деревянными колесами в железных ободах, кожаным сиденьем и кожаными ручками на руле. Ход тяжелый, вес великоват, но без подшипников и легких, недоступных нам пока сплавов, ничего лучшего не сделаешь. Ход тяжелый, но удовольствие генерирует легко — Государев младшенький, например, на таком уже полгода рассекает, пытаясь задавить нянек и дружинников.

— Как у Васирия Ивановича! — угадал Алешка, уселся и с натугой начал крутить педали. — Спасибо, дядька Герий! — не оборачиваясь, поблагодарил меня еще раз, медленно уезжая «в закат».

Глава 27

На Новый год гуляли не только мы на Государевом пиру, но и вся Москва с Мытищами, и, в меру сил, остальные города Руси. Мытищи — уже город, вчера челобитную Царю подавал. Давно пора было, размеры и количество жителей позволяли, но такая мелочь автоматически уходит в личном расписании в блок «при случае». Две с половиною (округлил в меньшую сторону для красоты) тысячи душ, десятки гектаров застройки и сотни — полей. Агломерация, прости-Господи, тоже набухает не по дням, а по часам. Давненько уж работающие на две трети мощностей лесопилки вновь начали вгрызаться в дерево без передышки, потому что в свете тренда на неурожайность очень скоро к нам потянется не сумевший пережить тяжелых времен народ. Полей в любом случае у нас будет становиться больше, поэтому даже не шибко удачливый, прости-Господи, народ пригодится.

Сахару на такой светлый праздник я не пожалел — детям раздавали леденцы-петушки, пряники, булки, да вообще все! Остальным — по дотируемому, щадящему ценнику у моих купцов, а иные продуктами из сахара не торговали: дорог больно, пряничек по десять копеек покупать дураков нет. Зато остальным торговали много и с удовольствием — я принципиально сюда не лез, чтобы доброй своей душой не лишать мужиков заработка. Чем больше на Руси капиталов, тем на долгой дистанции лучше мне самому.

Люди молились, ели, пили, плясали и вообще отрывались как в последний раз. Отчасти так оно и есть — из экономии гуляний такого масштаба до окончания худых времен более не будет, а будут скромненькие «ёлки» на Рождество для детей. Промеж радостных толп ходили дружинные тройки, которым наказали «не лютовать и не мешать люду радоваться Государевым гуляниям». Совсем пьяных почти не было, но в целом градус поддерживался немалый — с одного только Большого Каменного моста в реку упало семнадцать человек, а количество драчунов в ямах исчислялось сотнями.

Алкоголю как могли противодействовали книжные лотки, раздающие маленькие, тощие брошюрки с одной-единственной сказкой про Ивана-стрельца. Почти оригинальное произведение, вышедшее из-под пера посаженного мной перерабатывать фольклор коллектива попов да дьяков. Прости, Господи, за вмешательство в культуру оплота Веры твоей, да не могу я одного только Ивана-дурака печатать! Сидит на печке, что-то делает только когда прижало, надеется на авось, чужую помощь и чудеса — это что, достойный пример для воспитания первого поколения массово образованных русичей? Нет уж, пусть растут на герое трудолюбивом, последовательном, «среднем» во всем, и берущий чистым упорством и