Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

форма которого и идеально подогнанные под немалый Государев рост подлокотниками вывели удобство работы с бумагами на новый уровень. Украшен драгоценными камнями и золотом из византийских трофеев.

Канцелярию Иван Васильевич хранит в изготовленном в Мытищах канцелярском ящичке. Массивный, украшенный изящной серебряной резьбой ларец содержит в себе всё, что нужно для письма, и рука после пары дней обучения сама знает, куда тянуться.

У стен — высокие шкафы. Подальше от Государя — картотечные, две штуки по сорок таких же дивных ящичков. Поближе, где надо красиво, с убранными за стеклянные дверцы полками. Заставлены книгами, которые Государь изволит читать в мыслильне и — снова — нашего производства папками, из тонких деревянных дощечек с налепленными на корешок бумажками. Сам Государь в ящиках не копается, но оперирующий ими ручной дьяк теперь демонстрирует чудеса производительности.

Когда что-то новое появляется у Царя, элиты возгораются желанием скопировать

— Долго же ты своим ликом палаты наши не озарял, — подколол меня Иван Васильевич, когда после трехчасового ожидания я получил возможность попасть к нему на прием.

Важный у нас Государь, шапку в коридоре даже меня ломать заставляет. Не обижаюсь — рад мне будет Иван Васильевич, просто трон обязывает.

— Не из злобы, Государь, но ради дел для державы твоей полезных, — «повинился я». — Дозволь похвастать плодами их, окажи милость.

— А чего это без сования носа в дела наши да разговоров длинных? — в шутку напрягся Государь.

Надеюсь, что в шутку.

— Так голод грядет, негоже в такой момент Государю мешать, — развел я руками.

— До голода далече пока, — оптимистично заявил он, наклонился вправо и пошуршал ящиком.

Тихо и легко ходят по тщательно выровненным, врезанным в корпус стола направляющим из бука при помощи щедро смазанных воском бегунков из рога. Когда много лет ворочаешь ящики «старого образца», переход на такие сам по себе приносит маленькое постоянное удовольствие.

Иван Васильевич шлепнул на стол нашего производства кожно-деревянную папку с золочеными застежками, и тяжесть шлепка сообщила о том, что внутри не меньше пары сотен листов нашей бумаги.

— С собой в Мытищи прихвати, — велел он.

— Спасибо за доверие, Государь, — я поклонился, а заодно прочитал надпись в оставленном без кожи прямоугольном окошке папки.

Шапка — «Академия Наук». Название — «Челобитные о деньгах на диковины». Ниже — имя сборщика папки, номер для будущего помещения в архивы и дата. Аж июнь! Это — мой личный проект для поиска средневековых Кулибиных, и его должны были доставить мне прямо в день завершения годового сбора заявок со всей Руси. Почитать взять изволили Иван Васильевич, да в делах замотались и оставили Русь без потенциальных гениев на три лишних месяца. Впрочем, я мог бы дьяка и сам дернуть, но тоже в делах замотался.

Заменив легкое раздражение на внутреннее удовлетворение от того, что Государь лично на мои дела поглядывает, а значит масштаб у них достаточный, я спросил:

— Много диковин интересных?

— Далее выжимки не читал, — признался он. — Затерялось в столе. Снизошел бы к нам, грешным, раньше, авось и вспомнил бы.

Тьфу, обиделось дитятко! Буду и дальше по два-три месяца безвылазно дома сидеть, будет мстить воровством документов стратегической важности. Но даже приятно: целый Государь Всея Руси по мне скучает.

— Трудишься за всю Русь, Государь, — начал я ритуал извинений. — Не представляю даже, сколько на тебе забот.

— Поболее, чем у лентяев подмосковных, — приложил меня Иван Васильевич.

Крепко обиделся.

— Ох, ленив, прости-Господи, — перекрестился я на золотой иконостас.

Это уже не мое, а из Царьграда.

— Денно и нощно о прощении молю да пинаю себя нещадно, — продолжил каяться. — В кровати будто бес сидит, опутывает за ночь, да утром вставать не дает.

— Не юродствуй, — благодушно отмахнулся Государь.

Начал оттаивать.

— Ни капли юродства, Государь, вот те крест, — с чистой душой, ибо и впрямь ленюсь многовато, перекрестился на иконостас снова. — Знаю — поболее делать могу, да в лени с чревоугодием аки свин погряз.

Иван Васильевич фыркнул.

— Буду и далее пинать себя нещадно да Господа о прощении молить, а покуда, окажи милость, порадуй мастеровых моих вниманием к трудам их, а меня — улыбкою на суровом челе твоем.

— Ласков ты, Гелий, будто кот, что сметану почуял, — приложил меня Царь слабее.

— Коли сметана добрая, отчего бы и не почуять? — с улыбкой развел я руками. — А коли хозяин строг, так и кот ведет себя чинно.

Фыркнув веселее, чем в прошлый раз, Иван Васильевич меня простил:

— Показывай, чего там мастеровые твои наделали.

Подарки Государю понравились, и он наградил меня повелением остаться в Москве на седмицу. Придется звать семью — на Новогодний пир баб да детей не пустят, но я потом с ними отдельно к Даниле с Никитой в гости съезжу, посидим по-семейному.

— Лампы да посуду на пиру подать, — велел слуге Иван Васильевич, и, прихватив посох, повел меня к выходу из кабинета. — Идем, воздухом подышим, а то с утра здесь сижу, света белого не видел.

И мы пошли ловить остатки клонящегося к горизонту солнышка.

Глава 26

После Заутренней и легкого завтрака двадцать девятого августа делать Даниле Романовичу сюрприз со мной отправился Государь, тем самым сняв с меня «хуже татарина» — ему незваным являться к кому угодно и когда угодно, и предлогами заморачиваться не обязательно. Здорово, когда ничего кроме радости от твоего появления подданные испытывать и не могут! И плохо, когда твое присутствие для передачи некоторым твоим людям важных подарков становится почти необходимым — протез принесет Захарьину столько радости, что часть ее нельзя не «переключить» на себя, а то вдруг людишки решат, что Государь им более и не нужен?

Данила завороженно смотрел, как укрепленная латунью кожаная перчатка на его покалеченной руке сжимала и разжимала три искусственных пальца вслед за двумя уцелевшими настоящими. Совсем не уровень бионических протезов из моих времен, но здесь и сейчас…

— Саблю мне! — решил проверить обновку на самом главном.

— На-ка мою возьми, — оказал ему великую милость Государь.

То еще оружие — вся стоимость в золото с каменьями ушла, на сталь нормальную не осталось. Впрочем, для понта предназначена, не для боя.

Данила с поклоном принял сабельку, перехватился здоровой, правой рукой за основание лезвия, вложил рукоять