Речной Князь. Книга 2 - Тимофей Афаэль

Бурилом проследил за моим взглядом. Увидел месиво, покачивающееся в свете догорающей смолы. Лицо его медленно каменело, пока до него доходил смысл увиденного.

— Это кто ж там плавает? — спросил он уже тише и опустил топор.

— Крыв, — зло сплюнул Гнус, выбираясь из прибрежных кустов. — И княжьи пленные. Эта падаль хромая хотела к Изяславу сбежать, да наше огненное зелье прихватить.

Волк протолкался вперед, хмуро разглядывая то, что осталось от большой лодки. Посмотрел на Беса, который сидел по пояс в ледяной воде и всё ещё тряс контуженной головой. Потом на меня и снова на черную реку.

— Вы их прямо на воде рванули? — спросил ушкуйник. В его голосе проскользнуло невольное уважение.

— Бес рванул, — я кивнул на парня. — Рука у него верная.

Бурилом молчал, тяжело дыша и переваривая услышанное. Ватага за его спиной тоже притихла, с ужасом глядя на то, что «смерть» Кормчего делает с людьми и крепким деревом.

— Там еще двое немножко живых, — подал голос Рыжий, кивнув в сторону тропы. — Одного Кормчий из самострела снял, другого Гнус рогатиной приложил. И мешки с горшками целые, мы отбили.

Атаман посмотрел на связанных беглецов, на спасенные горшки, потом снова перевел взгляд на дымящуюся реку и на нас с Бесом. Грудь его дернулась. И вдруг он раскатисто расхохотался. Эхо его смеха покатилось над темной водой.

— Рыбу глушили! — выдохнул он, утирая лицо свободной рукой. — Ну ты и сукин сын, Кормчий. Знатно вы порыбачили!

Глава 22

Рассвет наползал медленно, будто сама заря не хотела смотреть на то, что творилось у берега.

Останки лодки покачивались на мелкой волне, путаясь в камышах и прибрежных корягах. Кое-где ещё тлели куски дерева, и над рекой стоял удушливый дух — несло горелой смолой, жжёной серой и тошнотворно-сладким запахом палёного мяса.

На берегу царила суета. Мужики, матерясь, лезли в воду с баграми и рогатинами, цепляя то, что осталось от лодки и беглецов.

— Тащи, леший тебя дери! — хрипел Дубина, выдирая из камышей почерневший кусок борта.

— Сюда давай! И падаль эту цепляй, пока на стремнину не унесло! — рявкнул Лыко, подцепляя крюком кусок чьей-то одежды.

Мужики зло сплёвывали в воду, проклиная Крыва и его жадность.

Атаман с Волком тем временем обследовали на берегу мешки, набитые глиняными горшками. Они подбирали их прямо там, где упали убитые Гнусом и Рыжим носильщики.

— Осторожнее, — рыкнул я, подходя ближе. — Не дрова кидаете. Надеюсь, целы наши горшки. Если глина побилась — весь труд насмарку.

— Не учи, Кормчий, — огрызнулся Волк, бережно опуская свою ношу на землю. — Не звенело внутри, мы аккуратно несли.

Я стянул верёвку с горловины первого мешка и запустил руку внутрь. Горшки сидели плотно, переложенные соломой. Я достал один, осмотрел. Трещин вроде бы нет. Понюхал горловину — кислым не тянет, значит, наше зелье не просыпалось. Добро уцелело.

— Сколько там? — спросил Бурилом, вырастая за спиной.

— В этом восемь, — я затянул узел и потянулся ко второму мешку. — Сейчас погляжу.

Во втором оказалось девять штук. Итого семнадцать горшков из тех двадцати, что парни успели налепить. Одним мы лодку подорвали, а два рванули вместе с Крывом и его псами. Сволочи сами себе погребальный костёр сложили.

— Семнадцать, Атаман, — доложил я, поднимаясь с колен. — Хватит на наше дело. Припухли бы мы, если бы часть побилась.

Бурилом кивнул, но широкое лицо его оставалось мрачным, как осенняя туча.

Чуть поодаль сидел Гнус и хмуро разглядывал свою руку. Рукав рубахи был располосован от локтя до самого запястья. В прорехе багровела длинная резаная рана, уже затянувшаяся тёмной кровяной коркой.

— Это откуда прилетело? — спросил я, кивнув на порез.

Гнус сплюнул.

— Тот пёс княжий, которого я рогатиной в грудину приложил. Думал, он дошёл уже, а он живучий оказался. Крыв ему засапожник сунул, видать. Я к нему нагнулся проверить, дышит или нет, а он из-под себя железо выхватил и полоснул снизу вверх. Чуть кишки мне не выпустил, тварь.

— И что с ним?

— А что с ним, — Гнус пожал плечами, кривясь от боли. — Рыжий ему топором башку успокоил. Теперь точно не дышит.

Рыжий молча кивнул, со спокойным лицом.

Я перевёл взгляд на второго пленного, который лежал у самого берега с моим болтом под ключицей. Он уже не шевелился. По восковой бледности заострившегося лица было ясно — отмучился. Видать, гранёное железо порвало важную жилу, и пока мы возились с мешками в темноте, мужик тихо истёк кровью в прибрежную грязь.

Допрашивать некого. Да и о чём спрашивать? Что хромой ублюдок Крыв подбил их на побег? Мы это и так поняли.

— Добро несите в тепло, — приказал Бурилом, отворачиваясь от реки. — Горшки в сухое место, под замок. Потом пересчитаем ещё раз. И Беса уводите, пока он в воде совсем не околел и дуба не дал.

Я повернулся к парням.

— Гнус, Рыжий. Берите мешки, — скомандовал я. — Знаете что делать.

Рыжий молча закинул топор за пояс и бережно подхватил мешок потяжелее. Гнус, кривясь от боли в располосованной руке, ухватил второй здоровой пятерней.

Пока они брали мешки, я подошёл вплотную.

— А теперь скажите мне, — негромко произнес я, поравнявшись с ними. — Вы какого лешего приперлись на берег? Вы же сами на Беса плевались, мол, байки он травит и брешет не по делу.

Гнус хмыкнул, осторожно переступая через склизкую корягу.

— Спали мы, как же. Я на лавке ворочался, злоба брала, а этот, — он кивнул на идущего рядом Рыжего, — вообще уселся в темноте и топор точить начал. Вжик-вжик, аж по мозгам скребет. Ну я не выдержал, говорю: чего мы тут сидим, пока вы там на берегу мерзнете? А вдруг каторжник правду сказал, и Крыв правда пойдет? Бросить вас вдвоем… Не по-братски это, Кормчий. Одним делом теперь повязаны.

Рыжий кивнул, подтверждая слова друга, и перехватил мешок поудобнее. Я усмехнулся про себя. Эти двое, ворчливые и упрямые, оказались настоящими боевыми братьями, которые своих в беде не бросают.

Мы остановились на полпути, оборачиваясь к реке. Там, у самой кромки ледяной воды, стоял промокший до нитки Бес. Его била крупная дрожь. Толпа ватажников, сбежавшаяся на взрыв, расступалась перед ним, но мужики смотрели уже не как на чужака или презренного портового раба. В их взглядах читалось признание. Они поняли, что этот худой, трясущийся от холода парень только что спас их Гнездо от княжьего удара.

Из толпы шагнул Волк. Опытный ушкуйник, который называл его пустобрёхом, подошел вплотную. Бес напрягся, исподлобья